Обретение крыльев - Сью Монк Кид

Это были заключительные слова речи, их встретили громом аплодисментов, слушательницы поднялись с мест.

Аплодисменты продолжались, а у меня пылали щеки. Настал мой черед. Прослушав мои репетиции, в Обществе решили, что Нина выступит первой, а я – за ней, опасались, что в противном случае лишь немногие слушатели, выдержав мое выступление, захотят послушать что-то еще. Поднявшись на ноги, я спросила себя, смогу ли произнести заготовленные слова.

Я подошла к кафедре на ватных ногах. Переполненная сознанием того, что стою здесь, я на миг ухватилась за края кафедры. Я смотрела на море лиц, и мне пришло в голову, что по сравнению с высокой ослепительной сестрой выгляжу бледно. Невысокая некрасивая женщина средних лет, с малюсенькими очками на кончике носа, в прежнем квакерском одеянии. Я привыкла к своей одежде. «Какая есть, такая есть». От этой мысли я улыбнулась, женщины в зале тоже заулыбались, будто прочитав мои мысли.

Я открыла рот, и слова полились. Проговорив несколько минут, я взглянула на Нину: «Я не запинаюсь!» Она кивнула, ее глаза сияли.

В детстве мое заикание таинственно начиналось и прекращалось, как и сейчас, но оно было со мной так долго, что казалось постоянным. А я все говорила и говорила. Негромко рассказывала об ужасах рабства, которые видела собственными глазами. Поведала слушателям о Подарочке, о ее матери и сестре. Я ничего от них не утаила.

В конце я посмотрела поверх очков, став на миг одним целым с залом:

– Мы больше не будем молчать. Мы, женщины, заявим рабам о себе и не замолчим, пока не освободим их.

Потом повернулась и пошла к своему месту, а женщины встали, взорвав зал аплодисментами.

* * *

Несколько недель мы выступали перед аудиториями в Нью-Йорке, а затем продолжили кампанию в Нью-Джерси, путешествовали по городам на берегах Гудзона. Женщины приходили на лекции толпами, разрастающимися, словно хлеба и рыбы из Библии. В церкви города Покипси собралась такая толпа, что обрушилась галерея и людей пришлось эвакуировать. Мы вынуждены были выступать на улице в февральском холоде и сумраке, но никто не ушел. В каждом городе мы призывали женщин создавать собственные антирабовладельческие общества и собирать подписи под петициями. Мое заикание иногда появлялось, потом пропадало, но, к счастью, большинство выступлений обходилось без него.

Мы обретали скромную славу и скандальную известность. Всю зиму и весну практически все газеты страны сообщали о наших деяниях. В антирабовладельческих изданиях публиковались наши речи, печати ожидали десятки тысяч наших памфлетов. С нами даже согласился встретиться Джон Куинси Адамс. Бывший президент обещал представить конгрессу петиции, собранные женщинами. Наряду с этим в некоторых городах Юга рядом с чучелом мистера Гаррисона вывесили наши чучела. Мать прислала записку с предупреждением о том, что, если мы появимся в Чарльстоне, нас посадят в тюрьму.

Нашей опорой стал мистер Уэлд. Он присылал письма, в которых хвалил за усилия. Называл нас смелыми, доблестными и упорными. Время от времени прилагал постскриптум для Нины. «Ангелина, люди говорят, вы покоряете аудиторию. Как ваш наставник, я хотел бы приписать эту заслугу себе, но она – полностью ваша».

Однажды теплым апрельским днем он появился без предупреждения в сельском доме Джеррита Смита в Питерборо, штат Нью-Йорк, где мы с Ниной остановились на несколько дней – на время последнего цикла лекций. По его словам, он приехал, чтобы обсудить финансы Общества с мистером Смитом, крупнейшим благотворителем нашей организации, но в истинной цели визита сомневаться не приходилось. Каждое утро они с Ниной гуляли по тропе во фруктовых садах. Он приглашал и меня, но я, мельком взглянув на Нину, отказалась. Он провожал нас на дневные лекции, ожидал окончания, а по вечерам мы трое сидели в гостиной с мистером и миссис Смит, обсуждая стратегию наших действий и рассказывая о своих приключениях. Когда миссис Смит сообщала, что женщинам пора желать спокойной ночи, Теодор и Нина обменивались выразительными взглядами, не желая расставаться.

– Что ж… Вам пора отдыхать, – вздыхал Теодор.

И Нина с мучительной медлительностью выходила из комнаты.

В день его отъезда я наблюдала из окна, как пара возвращается с прогулки. Пока они гуляли, начался дождь – внезапный ливень, которому даже солнце не помеха, – и он держал над их головами свое пальто. Они шли, нисколько не торопясь. И смеялись.

Затем поднялись на крыльцо и отряхнулись от водяных брызг, он наклонился и поцеловал мою сестру в щеку.

* * *

В июне мы прибыли в Эймсбери, штат Массачусетс, чтобы передохнуть пару недель, и поселились в обшитом вагонкой коттедже некой миссис Уитьер. Нам предстояло продолжить крестовый поход против рабства в Новой Англии, он должен был продлиться всю осень, но мы сильно устали, а я стала покашливать и никак не могла излечиться. Кроме того, нам нужна была одежда по сезону. Миссис Уитьер, краснощекая и пухлая, кормила нас густыми супами с тресковой печенью, отказывала всем посетителям и заставляла нас ложиться спать до восхода луны.

Только через несколько дней мы узнали, что она мать Джона Гринлифа Уитьера, близкого друга Теодора. Мы сидели в гостиной и пили чай, а она заговорила о сыне и его долгой дружбе с Теодором. Тогда мы поняли, почему она взяла нас на постой.

– Наверное, вы хорошо знаете Теодора, – поинтересовалась Нина.

– Тедди? Ах, он для меня как сын, а для Джона словно брат. – Женщина покачала головой. – Полагаю, вы слышали об их ужасной клятве.

– Клятве? – переспросила Нина. – Нет, ничего не слышали.

– Я этого не одобряю. Это уж чересчур. В конце концов, женщине моего возраста хочется внуков. Но эти двое такие принципиальные, не слушают разумных доводов.

Нина, побледнев, выпрямилась на краю стула:

– В чем они поклялись?

– Что ни один из них не женится, пока не будет отменено рабство. По правде сказать, это вряд ли произойдет при их жизни!

В ту ночь после восхода луны меня разбудил стук в дверь. На пороге стояла хмурая, несчастная Нина.

– Я этого не вынесу. – Она уткнулась в мое плечо.

* * *

Летом 1837 года жители Новой Англии тысячами приходили слушать нас, и впервые среди публики появились мужчины. Поначалу горстка, потом человек пятьдесят, потом сотни. Наши публичные разговоры с женщинами бросали вызов обществу, но беседы с мужчинами переворачивали пуританский мир вверх дном.

– Они зажгут погребальный костер, – сказала я Нине при первом появлении мужчин.

Мы рассмеялись, но это было совсем не смешно.

«Учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии». Есть ли в Библии более раздражающий стих? В то лето он звучал с каждой кафедры в Новой Англии с намеком на сестер Гримке. Церкви конгрегации приняли резолюцию об осуждении нас и призвали к бойкотированию наших лекций, и для нас закрыли ряд церквей и публичных залов. В Пепперелле мы вынуждены были читать лекцию в амбаре, рядом с лошадьми и коровами.