Финист – ясный сокол - Андрей Рубанов

Она выглядела в точности как обыкновенная, долблёная речная лодка с насаженными бортами, в длину пятнадцать шагов, в ширину полтора шага.

И она – летала.

Меня объял трепет: сила, приводившая в движение эту лодку, была огромна, а главное – непостижима для моего разума.

Такое бывало и раньше, несколько раз, в дальних походах. Против меня выходило нечто, чему я не знал ни названия, ни объяснения.

Однажды это был брошенный врагом и разбившийся об моё плечо глиняный горшок с чёрным огнём, который нельзя было потушить водой; вся броня и вся одежда на мне сгорела дотла, и сам я тоже обгорел, пока не догадался, что тушить чёрный огонь можно только землёй или песком.

В другой раз это был порох: кожаный свёрток размером с кулак упал в пяти шагах от меня; я посмотрел на догорающий волосяной фитиль – а очнулся только спустя два дня. Мешок взорвался сильно, громко, и мог бы умертвить меня, но, к счастью, только оглушил.

В третий раз это был полосатый зверь, сходный с кошкой, но размером с лошадь; шестеро скифов держали его кожаную узду, а когда отпустили – зверь убил дюжину моих товарищей.

Когда видишь такое – неизвестное, чужое, странное, непостижимое, – нельзя не пережить ужас, хотя бы на краткое время.

Когда твой поселенный пузырь расширяется – нельзя не испугаться.

Всякое новое знание сначала приносит боль.

Но эта боль кратковременна, а польза от знания – остаётся навсегда.

Как остался шрам от зубов зверя, как остались ожоги от ромейского чёрного огня.

Марья потянулась к шлему, желая снять, – но я схватил её за руку.

– Подожди. Они видят в темноте. Подождём, пока улетят.

Девка кивнула и опустила руки.

Какое-то время мы стояли молча, ожидая, пока лодка птицечеловеков удалится на безопасное расстояние; хотя, с другой стороны, это было немного глупо.

Они могли никуда не улетать, а остаться – и теперь бесшумно, незаметно парить в ночном мраке, в десяти саженях над нашими головами, и внимательно слушать каждый наш чих.

Они были сильнее нас.

Ведьма вышла из избы, но тоже – молчала, смотрела на небо, на безмолвный лес.

Её костяной посох продолжал гореть, освещая двор синим огнём.

Потом старуха кашлянула и улыбнулась.

– Ну ты и врать горазд, – сказала, глядя на меня. – Я аж заслушалась. «Мы умрём», «нас изгнали»… «От нас отвернулись жёны и дети»…

Она жалобно и шумно шмыгнула носом; малой Потык не выдержал и засмеялся, за ним – Тороп, и вот – мы захохотали все.

Конечно, не от веселья – от пережитого напряжения.

Бабка смеялась громче всех, задрав челюсть к небу и выставив единственный кривой зуб; и её смех был самый чистый и заразительный.

Но и замолкла она раньше всех.

– Только учти, внучок Биев, – сказала она. – Князь птиц не будет резать тебе пальцы. Если обманешь – он выбьет тебе глаз. Или оба глаза. Есть у них такой древний закон. Людям вредить – запрещено, но если невмоготу, в особых случаях – можно ослепить.

Улыбки сползли с лиц Потыка и Торопа.

– Понятно, – ответил я. – Хорошо, что предупредила. Но если мне суждено завтра остаться без глаз – может, сегодня покормишь меня? И спать приютишь? А заодно и остальных?

И бабка захохотала снова.

А спустя малое время мы уже сидели в избе; ели полбу, заедали огурцами; хлеба старуха в этот раз нам не дала. Старый подъела, а новый не испекла.

Но и того, что встало на стол, мне хватило, чтоб зажевать голод, подняться на полати и заснуть.

Потык лёг рядом – тоже соловый, размякший от ужина. Долго возился, пристраивал колени и руки, сопел, вздыхал; молодые всегда засыпают трудно.

– Иван, – позвал он.

– Что?

– Ты всё это заранее придумал?

Мне не хотелось разговаривать; только спать. День выдался хлопотный. Да и рёбра, ушибленные змеем, к ночи стали болеть сильней.

– Вот эти рассказы, – продолжал Потык. – Что нас изгнали из общин… И что если не повинимся – не будет лада и ряда…

– Придумал, – ответил я. – На ходу сочинил.

– Я не знал, что так бывает, – уважительно произнёс малой. – Я, когда тебя слушал, сам поверил…

– Главное, чтоб птичий князь поверил.

– Он поверил, – сказал малой. – Я по глазам понял.

– Поверил, потому что нелюдь, – ответил я, постепенно проваливаясь в дрёму. – Он нашей жизни не знает. А делает вид, что знает. Они считают нас дикарями. И это нам – на руку. Можно придумывать всё что угодно. Любые басни про богов, любые кровавые клятвы. Если нас считают вонючими волосатыми дураками – надо этим пользоваться. Изображать дураков. Это не я сообразил. Мы в походах всегда так делаем. А теперь спи.

– Подожди, – прошептал Потык. – Ещё одно хочу спросить. Последнее.

– Давай, – сказал я.

– Тебе Марья – нравится?

– Да, – ответил я.

– И мне, – сказал Потык. – И что будем делать?

– Ничего, – сказал я. – Мне нельзя жениться, я воин.

– Мне тоже нельзя, – сказал Потык. – Я ученик волхва.

– Значит, и говорить не о чем, – сказал я. – Спи давай.

Уже в полусне, в сумеречном промежутке, на грани явного и тайного мира, я вспомнил о том, что сказала мне ведьма: о возможности лишиться глаз.

Припомнилась старая история про ромейского князя Василия, который всю жизнь воевал с соседним племенем болгар, и однажды победил их, и взял в плен пятнадцать тысяч человек. В приступе жестокости князь Василий приказал ослепить всех пленных. По особому указанию Василия одному из тридцати болгар выкололи не оба глаза, а лишь один.

Потом всех отпустили домой.

Каждый одноглазый повёл за собой двадцать девять незрячих.

Огромная армия в пятнадцать тысяч слепых побрела из плена, ведомая пятью сотнями одноглазых.

Я не видел тех событий. Слышал только рассказы товарищей. А из воинов, как нетрудно догадаться, рассказчики плохие.

Но у меня всегда было воображение, и я легко представлял себе эту ужасную толпу: цепляясь друг за друга и перекрикиваясь, они бредут, раздавленные несчастьем и ожиданием ещё больших несчастий, управляемые немногими счастливцами: великий поход слепых, ведомых одноглазыми.

Что стало потом с этим народом? Как смогли выжить пятнадцать тысяч слепых мужиков? Про это никто ничего не знает. Очевидно, они умерли все, или большинство. А может, и нет. Болгары живут в тепле, и земля их благодатна. Палку воткни – вишня вырастет. Может быть, не все погибли от голода из тех болгарских ратников, ослеплённых ромейским вождём.