Незримые фурии сердца - Джон Бойн

Удивительно, но до Амстердама я вообще не садился на велосипед.

Наверное, зрелище, когда мужчина тридцати с лишним лет, оседлав двухколесную машину, виляет по дорожкам парка Вондела, а следом за ним бежит человек, готовый в случае падения его подхватить, напоминало фильмы Чарли Чаплина, но именно так я проводил свои выходные летом 1980 года. После того как я устроил массовую аварию возле Рейксмузеума и чуть не угодил под трамвай на Фредериксплейн, мне посоветовали пройти курс обучения и сдать на права, с чем успешно справлялись семиклассники. Трижды завалив экзамен, я установил рекорд, о чем мне поведал обескураженный инструктор, а после особенно неудачного столкновения с фонарным столбом мне заштопали правую коленку, но я таки получил права и был опасливо выпущен в свободное, так сказать, плавание.

Вскоре я исполнил свое первое большое соло на велосипеде – полуторачасовую поездку в Нарден, где предполагалось мое знакомство с Арьяном и Эддой, родителями Бастиана. Сам он после работы должен был приехать из Утрехта поездом и обещал прибыть пораньше, дабы представить меня родным. Добравшись до места быстрее, чем рассчитывал, я занервничал. Мне еще не доводилось знакомиться с родителями друга, и я не знал правил поведения в такой ситуации. Если б я все еще общался с Чарльзом, моим единственным ныне живущим (как я надеялся) родственником, он бы вряд ли одобрил эту затею.

По дороге сплошь в рытвинах и ухабах я петлял к ферме Ван ден Бергов, когда ко мне подлетели, заходясь лаем, две собаки, и было непонятно, обрадовало их мое появление или прогневило. Вообще-то я люблю собак, но свою никогда не заводил, а посему их нынешнее двусмысленное приветствие вкупе с кружением, напоминавшим танец дервишей, привело к тому, что я грохнулся с велосипеда, приземлившись в огромную дымящуюся кучу навоза, запах и текстура которого говорили о том, что он недавно покинул кишечник престарелой коровы, страдающей поносом. Чуть не плача, я оглядел свои новенькие летние брюки и предмет моей гордости – майку с лицом Дебби Харри^[43], теперь всю изгвазданную.

– Чтоб вам! – сказал я собакам, которые, прикинувшись паиньками, в ознаменование своей маленькой победы виляли хвостами. Пес покрупнее задрал лапу и оросил мой валявшийся велосипед, что меня уж совсем доконало. Тут я услышал какую-то длинную тираду и, сощурившись, на крыльце фермерского дома разглядел женщину, которая, подбоченясь, махала мне рукой. С такого расстояния я не мог разобрать ее слов, но догадался, что вижу мать Бастиана. Ничего не оставалось, как в сопровождении мохнатого конвоя подойти к ней. Она оглядела меня, и в глазах ее запрыгали смешинки.

– Вы, верно, тот самый ирландец, – сказала женщина, теребя нижнюю губу.

– Сирил, – представился я, не рискуя подать измазанную руку. – А вы, наверное, госпожа Ван ден Берг.

– Зовите меня Эдда. Вы знаете, что вы весь в коровьем дерьме?

– Знаю. Я упал с велосипеда.

– Как такое возможно? Вы пьяный?

– Нет, ни в одном глазу. Вчера вечером выпил пару стаканов пива, но, конечно…

– Это ерунда, – перебила Эдда. – Мы, голландцы, даже пьяные не падаем с велосипеда. Один раз я заснула, уронив голову на руль, и все равно благополучно добралась домой. Входите. Арьян на верхнем поле, но скоро придет.

– В таком виде я не могу. – Я посмотрел на свой безвозвратно погибший наряд. – Лучше отправлюсь домой и приеду в другой раз.

– Вы на ферме, Сирил, – Эдда пожала плечами, – мы тут ко всему привыкли. Идите за мной.

Мы вошли в дом, и я тотчас скинул ботинки, боясь наследить. Через гостиную хозяйка провела меня в узкий коридорчик, оканчивавшийся ванной, где из шкафа достала и передала мне полотенце, на ощупь такое, словно его бессчетно стирали, сушили и вновь возвращали на полку.

– Мойтесь под душем, – сказала Эдда. – Рядом дверь в бывшую комнату Бастиана, там в гардеробе осталась кое-какая его одежда. Подберите себе что-нибудь.