Незримые фурии сердца - Джон Бойн

– Прости, Джулиан, – сквозь слезы проговорил я.

– Пошел ты со своими извинениями! Знаешь, еще никто не был мне так гадок. Просто нет желания до конца дней сидеть в тюрьме, иначе, богом клянусь, я бы свернул тебе шею.

Я сглотнул, чувствуя себя кошмарно. Все погибло. Джулиан, задумчиво потирая подбородок, отошел в сторону, я тяжело поднялся с пола и плюхнулся на стул.

– Ну я пойду, – сказал я, держась за скулу.

– Куда? – обернулся Джулиан. – Куда это ты собрался?

Я пожал плечами:

– Домой. Чего мне тут торчать? И так уж наломал дров. Ты сам ей все скажешь. Я не смогу. Не посмею взглянуть ей в глаза.

– Скажу? Кому, Алисе?

– Ну да.

– По-твоему, я должен ей это сообщить?

– Она тебя любит. И захочет, чтобы сегодня с ней рядом был ты.

– Ей я ничего говорить не буду! – Джулиан свирепо ринулся ко мне, и я вжался в стул. – А вот тебе, козлина, расскажу о том, что нынче произойдет, а чего не случится. Ты охеренно заблуждаешься, если думаешь, что я позволю на глазах всей родни еще раз унизить мою сестру.

Я уставился на него, не понимая, к чему он клонит.

– И чего ты от меня хочешь?

– Чтоб ты выполнил свое обещание. Сейчас мы выйдем отсюда, ты и я. Рядышком встанем у алтаря, а Макс по проходу подведет мою сестру. Мы оба будем так улыбаться, что еще немного – и рожи треснут, и на вопрос священника ты ответишь «да, беру» с такой готовностью, словно от этого зависит твоя жизнь. Потом вы с Алисой выйдете из церкви мужем и женой, и ты, друг мой, будешь ей верным супругом, ибо я лично отрежу тебе яйца ржавым ножом, если прознаю о твоих шашнях с педрилами. Ясно ли я выразился, Сирил?

Я с трудом сглотнул, не веря, что он говорит всерьез.

– Не могу, – сказал я, сдерживая слезы. – Ведь это на всю мою оставшуюся жизнь.

– И на всю оставшуюся жизнь Алисы. Ты женишься на ней. Понял, сучий потрох?

– Неужели ты хочешь, чтобы она стала моей женой? После всего, что узнал?

– Нет, я этого не хочу. Если б сейчас она сказала, что не желает выходить за тебя, я бы на руках унес ее отсюда. Но она приехала венчаться – и обвенчается. Она, дура, тебя любит, хотя трудно представить, что можно полюбить такого морального урода.

Слова его разили, точно стрелы, но я спросил:

– А как будет с нами?

– С кем – с нами? О чем ты?

– О нас с тобой. Мы останемся друзьями?

Джулиан уставился на меня и засмеялся:

– Ты неподражаем! Абсолютно, на хер, неподражаем! Мы не друзья. И никогда ими не были. Я тебя знать не знаю. Человек, которого я считал Сирилом Эвери, не существовал вообще. Так что никакие мы не друзья. При встречах на семейных праздниках я буду с тобой учтив, никто ничего не узнает. Но не воображай, что у меня к тебе есть иные чувства, кроме чистейшей ненависти. Если вдруг в свадебном путешествии ты сдохнешь, я не пролью ни слезинки.

– Не говори так, Джулиан! – Я расплакался. – Не надо! Я люблю тебя.

Джулиан схватил меня за горло, сдернул со стула и пригвоздил к стене, занеся надо мной кулак. От злости его колотило. Ударь он меня – наверное, убил бы.

– Еще раз такое скажешь, – прошипел Джулиан, – и это будут твои последние слова, я тебе обещаю. Ты понял?

Я безвольно кивнул, он медленно разжал хватку и отошел в сторону.

– Что вы за люди такие? Вечно врете, вечно таитесь. Почему не сказать всю правду? Честно, открыто.

Я горько усмехнулся:

– Лучше помолчи, Джулиан. – Сейчас я был готов дать сдачи, если потребуется. – Не говори, чего не знаешь. Тебе этого никогда не понять.

В дверь постучали, и в ризницу просунулся лучезарно улыбающийся священник:

– Невеста готова, молодые люди.

Мой несколько растерзанный вид лишь слегка пригасил его улыбку. Я умоляюще взглянул на Джулиана, но тот отвернулся и шагнул к выходу.

– Давай-ка причешись, – бросил он. – Не забывай, где ты и зачем ты здесь.

На долгие годы это были его последние слова ко мне.