Вторая попытка - Меган Маккаферти

Вау.

Вчера маленькая Марин Сонома не существовала. Сегодня она существует.

Я люблю ее, несмотря на слегка странное имя, которое удивительным образом гармонирует с ней. Она самое крохотное, самое розовое и самое лысенькое существо, которое я когда-либо видела, и когда я держу ее на руках — этот спящий комочек весом три с половиной килограмма, — я плачу.

Да, я женщина, ненавидевшая детский лепет. Я не могу объяснить это перевоплощение. Но вот же девочка, кроха, она вполне материальна, она живет, дышит, такая маленькая и хрупкая — и все мое представление о мире встало с ног на голову. Я хочу быть самой клевой в мире тетей, которая будет брать ее на выходные и водить на бродвейские шоу, в музеи и в Центральный парк. Я хочу быть той, которая будет баловать ее и заставлять мамашу выглядеть бестолковой курицей. Я очень этого хочу.

Странно, правда?

Еще страннее тот глубокий эффект, который произвело это событие на меня и на отца. Да, вы не ослышались. На отца.

Мама все еще была в больнице, и мы поехали домой вдвоем. Я не могу вспомнить, когда мы последний раз оставались одни.

— Я помню ночь, когда ты родилась, как будто это было вчера, — сказал он.

Я промолчала, пораженная, что обычно непререкаемый холодный тон отца сменился на мягкий и мечтательный.

— Мы были так счастливы, когда ты появилась на свет.

— Правда?

Он с изумлением взглянул на меня.

— Что ты имеешь в виду? Конечно, мы были счастливы.

— Я просто… — Я резко замолчала, не зная, чем кончится этот разговор.

— Что, Джесси? Что?

— Просто… после смерти Мэтью я думала, что вы больше не захотите иметь ребенка.

Он непроизвольно ударил по тормозам, и нас обоих бросило на приборную доску. После моих сбивчивых извинений он провозгласил:

— Ты жестоко ошиблась. Мы очень сильно хотели, чтобы ты появилась на свет. И как только это взбрело тебе в голову?

Я уставилась прямо перед собой.

Он сделал глубокий вдох, но не оторвал взгляда от дороги.

— Джесси, я знаю, что нам с тобой приходится нелегко, но я хочу, чтобы ты знала, что я всегда тебя любил. Я волнуюсь за тебя и хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее. Я все еще не понимаю, почему ты бросила бег или почему ты так легко бросаешь вообще все, что можешь делать хорошо, но я не буду тебе мешать. Я все еще не согласен с твоим выбором колледжа, но я должен уважать твое мнение. Не буду лгать тебе: я даже хотел лишить тебя денег, но знаю, что моя мама думала, что тебе нужны эти деньги. И из уважения к ней и к тебе я хочу, чтобы ты делала то, что сочтешь нужным.

Отец никогда так много не говорил мне. И он еще не закончил.

— На пути в больницу по радио звучала песня. Когда я слышу ее, я всегда вспоминаю тебя.

— Что за песня? — спросила я, по его тону решив, что это какое-то серьезное произведение.

— «Флэшденс», — ответил он.

Он безуспешно попытался напеть ее.

Мы оба страдаем отсутствием музыкального слуха, так что я начала смеяться. И тут же испугалась, что начнется очередная стычка по поводу моей незрелости и нечуткости. Однако отец тоже начал смеяться.

— Это и впрямь задевает что-то в сердце, — призналась я.

— Я знаю, это прозвучит сентиментально, — он барабанил пальцами по рулю, — но когда я слышу эту песню по радио, я вспоминаю радость той ночи.

Когда мы подъехали к дому, я осознала, что, возможно, за все восемнадцать лет своей жизни никогда не разговаривала с отцом так. Я не хотела, чтобы все это закончилось, но я больше не знала, что сказать. Думаю, мне можно было бы воспользоваться моментом и объяснить, почему я покинула команду и почему я могу бегать сейчас, для себя, без мыслей о победе, но я не смогла. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.

Мой отец первым нарушил молчание:

— Могло бы быть и хуже. Песня могла бы называться «Маньяк».

И мы оба засмеялись, наслаждаясь нашей маленькой личной шуткой.

Мне нравится думать, что эта шутка — одна из многих, но я не знаю точно. У нас больше общих черт, чем различий, но это не гарантирует, что все пойдет гладко. Однако он все же мой папа. А я — все еще я.