Дальше живите сами - Джонатан Троппер

21:25

Пенни, в легинсах и майке на тонких лямках, открывает дверь. Во рту у нее зубная щетка.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

— Надеюсь, я не слишком поздно.

— Слишком поздно для чего?

— Верно. Хороший вопрос. Ну, во-первых, для извинений.

Пенни всматривается в меня, словно силится что-то разглядеть сквозь туман. За ее спиной я вижу одинокую захламленную квартирку. Я виноват в этом, я.

— Нет, не поздно, — отвечает она.

— Я рад.

— Это все?

— Ты о чем?

— Это и было твое извинение? Я просто не поняла. Иногда люди говорят «я хочу извиниться» и полагают, что тем самым они это уже сделали. На самом же деле они сказали «а», не сказавши «б».

— Угу. — Я киваю.

Она пожимает плечами:

— У меня опыт. Передо мной много извинялись.

— Пенни.

— Джад, ты хочешь что-то мне сказать? Так говори. Это совершенно безопасно, я тебя не съем.

— На самом деле я не подготовился. Просто приехал.

— Значит, то, что ты скажешь, прозвучит естественно. Не зазубренно, не отрепетированно.

В уголке ее рта белеют остатки зубной пасты. Мне хочется дотронуться до Пенни, смахнуть пасту, но я себя предусмотрительно останавливаю.

— Мне правда очень жаль, что пришлось так срочно уехать из парка.

Она качает головой:

— Тебе не этого жаль.

— А чего?

— Тебе жаль, что ты не сказал мне, что Джен беременна. Не сказал, как безнадежно ты запутался, не сказал, что все еще ее любишь, а главное — не предупредил, что из всех возможных парней мне именно с тобой ни в коем случае не стоит прыгать в койку.

— Да, верно. Мне очень стыдно. Правда стыдно. Я минут десять вообще не мог собраться с духом и позвонить в дверь.

— Да я знаю. В окно видела.

— Мне действительно очень жаль. Ты заслужила лучшего.

— Я тебя прощаю.

— Честно? Просто берешь и прощаешь?

— Представь. Беру и прощаю.

— Но говоришь по-прежнему сердито.

— Не сердито. Отстраненно. Я, конечно, ценю твой порыв, и спасибо, что пришел, но за прошедшие сутки я внутренне выстроила между нами стену, толстую и надежную. Мы теперь по разные стороны.

— Наверно, ты права.

— Не обижайся, ничего личного тут нет.

Мы довольно долго стоим молча. Я не знаю, чего я ожидал от этого визита.

— Значит, шива закончилась?

— Похоже, что так. Завтра утром прикроем лавочку.

— А потом ты куда?

Я качаю головой:

— Пока не представляю.

— Ну, никто же не запрещает взять тайм-аут и подумать.

— Нет, конечно.

— Первые шаги к новой жизни, — говорит она и тут же уныло усмехается. — Прости. Неудачный образ.

— Ничего страшного.

— Что ж, — произносит Пенни. — Мы снова ищем тему для разговора, а мне это тяжело дается, сам знаешь. Так что давай-ка я тебя обниму… — Она делает шаг вперед и обнимает меня, теплая и легкая в моих руках. Меня переполняет глубокая печаль, а ее волосы щекочут мои пальцы. — А теперь иди с богом.

— До свидания, Пенни. Надеюсь, увидимся.

Она улыбается вполсилы, но очень искренне:

— Береги себя, Джад Фоксман.

21:35

Я уже иду к машине, как вдруг сзади слышатся шаги.

— Джад!

Она догоняет меня бегом и, влетев ко мне на руки, точно птица, обнимает так, что не вздохнуть. Я держу ее на весу, а она обнимает меня руками и ногами сразу — есть такой элемент в фигурном катании. Соскочив на землю, улыбается весело и ярко, сквозь слезы:

— Никогда у меня не получалось строить стены.

— Это точно.

— А еще знай, что наш договор остается в силе.

— Правда?

— Да. Срок — пять лет. Если за это время ни один из нас не находит ничего лучшего, мы будем вместе. Ты и я.

Я киваю:

— Ты и я.

— Хороший план?

— Хороший.

Мы стоим, и на нас льется свет уличного фонаря — как в заключительном кадре из кинофильма. Может, поэтому, а может еще и потому, что в эту минуту я люблю ее больше всего на свете, я притягиваю ее к себе и целую ее губы. Во рту у нее — вкус зубной пасты.

— Мятная свежесть, — говорю я.

В ее смехе — музыка и перезвон колокольчиков. От такого смеха мужчина, пусть ненадолго, чувствует себя человеком.