Самое время для новой жизни - Джонатан Троппер

Джек ведь кинозвезда, то есть может позволить себе кой-какие вольности по части скандального поведения. Но, когда он заявился в ресторан на вечеринку по случаю тридцатилетия Линдси, едва держась на ногах, разбил нос очень уж заботливому метрдотелю, наблевал в горшки с гладиолусами, стоявшие рядком на низеньких подоконниках “Торре”, и наконец рухнул замертво в кресло у нашего столика, весело не было никому. Ни Линдси, которая, бросив: “Да гори оно все”, направилась к бару заказать еще водки. Ни Чаку, который вытряхнул в салфетку лед из бокалов и, бормоча проклятья Джеку, побежал на кухню выхаживать метрдотеля. Ни Элисон, которая вскочила и, не на шутку перепуганная, стала приводить Джека в чувство, осторожно похлопывая его по щекам, прикладывая ко лбу мокрую салфетку и твердя как заведенная: “Господи, Джек, да очнись же”. Ни мне самому, который, не найдя, что тут еще можно сделать, встал из-за стола и под неодобрительное молчание хорошо одетой ресторанной публики последовал за Линдси.

Признаюсь, мне все-таки было весело – чуть-чуть. Нечасто такое увидишь.

– Ты как, Линдси? – спросил я.

Она запрокинула голову и залпом осушила стопку. Из невидимых колонок за нашими спинами сочилось какое-то музыкальное успокоительное вроде “Янни”.

– Ну, если сравнивать с ними, – она глянула на Джека и Элисон, – так у меня все просто замечательно. Вот засранец.

– Повторите, – крикнул я бармену, который нашел в себе силы на минуту оторвать от Линдси пылкий взгляд и выполнить заказ.

– Как думаешь, узнали его? – спросил я, оглядывая зал.

– Мне все равно.

– Твое здоровье, именинница.

Мы чокнулись и опрокинули еще по стопочке.

– Если б узнали, наверное, не сидели бы так спокойненько, – заметила Линдси. – Не каждый день на твоих глазах себя гробит настоящая кинозвезда.

– Хорошо, что его не задержали.

– Вечер только начинается.

– Надеюсь, метрдотелю не очень досталось, – сказал я и сморщился, вспомнив, как бедняга едва устоял на ногах после удара, как хрустнул его нос, повстречавшись с кулаком Джека.

Обычно раздаваемые Джеком затрещины подкреплялись аудиоэффектами. В реальности удар отозвался пугающим глухим звуком и показался от этого еще беспощаднее.

– Очень хочется вас спросить, – обратилась Линдси к бармену, – можно перестать пялиться на мою грудь?

Бармен, зобатый дядя лет сорока с подкрученными вверх усами, аж задохнулся от неожиданности и быстренько ретировался к дальнему краю стойки. Он вытащил какую-то тряпку и принялся усердно оттирать несуществующее пятно.

– Точно все нормально? – спросил я.

– Мог бы делать это не так откровенно, – сказала Линдси с досадой.

– То есть тебя разозлило не то, что он пялился, а то, что пялился слишком неуклюже?

– Заткнись, Бен.

Тут из кухни вернулся Чак. На лбу, пониже наметившейся лысины, блестели капельки пота.

– Господи, ну и жарища там.

Наутро Чаку предстояло оперировать, и он, как обычно в таком случае, заказал содовую со льдом. Бармен обслужил Чака, глядя в сторону, и тут же снова удалился в другой конец бара.

– Как метрдотель? – поинтересовался я.

– Выживет. Получил ушиб переносицы, несколько дней чихать будет больно. Я пообещал ему позвонить насчет лекарств. Как поживает мистер Голливуд?

Обернувшись к нашему столику, мы увидели, что Элисон наконец воскресила Джека и теперь насильно вливает в него стакан воды, отчего его коричневая рубашка покрывается темными влажными пятнами. В полумраке ресторана бледное лицо Джека приобрело желтушный оттенок, он казался изможденным и больным.

– Выглядит получше, – сказал я как можно убедительней.

– Я, чувак, знаешь ли, встречал наркоманов, которые выглядели куда лучше, – фыркнул Чак.

– Избавь нас, пожалуйста, от жутких подробностей своей светской жизни.

– Поцелуй меня в зад, – ухмыльнулся Чак.

Он почему-то упустил тот момент, когда все мы выросли из словечек типа “чувак” и “поцелуй меня в зад”, и упорно цеплялся за эти анахронизмы, будто надеялся с их помощью замедлить процесс облысения.

– Отличный кадр для желтой газетенки, – оборвала нас Линдси, снова поворачиваясь к бару.

Светильники над стойкой выхватили из темноты светлые пряди ее волос, и вокруг головы возник мерцающий ореол.

– Джека пора уводить, – решил я. – Если его кто-нибудь узнает, это безобразие покажут по телеку.

– Да так ему и надо, – заметила Линдси, и мы поднялись из-за стойки.

– Зачем быть кинозвездой, если никто тебя не узнает? – буркнул Чак.

– Ты погляди на него, – ответил я. – Я сам его едва узнаю.

Так оно и было. Волосы Джека, обычно золотистые, засалились и сбились в колтун на лбу над темными очками от Гуччи; на щеках и подбородке красовалась недельная щетина. Прямо не верилось, что это тот самый человек, чьи лицо и тело, непременно тело, последние несколько лет не сходили с обложек известных журналов, тот самый, для которого желтая пресса не находила других эпитетов, кроме избитых “покоритель сердец” и “секс-символ”. Но, даже засветись Джек где-нибудь немытый и нечесаный, как в этот вечер, ничего не изменилось бы. Он частенько появлялся на людях в таком виде, будто неделю душ не принимал. Обычное явление для Голливуда. В последнее время так вели себя все звезды, если, конечно, судить по снимкам, сделанным скрытыми камерами “Энтетейнмент уикли” и “Мувилайн”. Звезды словно заявляли: “Я красив(а), даже когда выгляжу как черт-те что”. Чистая правда, если говорить о Джеке. Его естество просвечивало даже сквозь слой глубоко въевшейся грязи: изумительные зеленые глаза, точеные скулы, небрежная, безотчетная, размашистая грация стройного тела. Всякий был бы счастлив хоть раз в жизни выглядеть как Джек, даже как Джек, обезображенный оспой.

Когда мы подошли к столику, Элисон быстро отвернулась, но я успел заметить слезы в ее глазах. Я подтолкнул Линдси локтем:

– Идите-ка на улицу.

Девчонки ушли, а мы с Чаком заняли места рядом с Джеком, который сидел, выпрямившись, в кресле, осоловелый, но смущенный лишь слегка.

– Ну что, дружище, уйдем отсюда без приключений или как? – спросил я Джека.

– Ребят, извините, – Джек застенчиво улыбнулся на миллион долларов. Затем поинтересовался озабоченно: – Я что, кого-то побил?

– Метрдотелю врезал, – напомнил я.

– И как он отреагировал?

– В основном истекал кровью.