Вдали от дома - Питер Кэри

– Как публичный туалет, – сказал Картер, когда увидел рисунки на стене класса, роскошный сине-белый, словно фарфоровый узор, «Сагу о капитане Куке», записанную мной слово в слово, колонну от земли до неба, карты охоты предков, простиравшиеся горизонтально по чистому белому пространству, на котором когда-то значились бульдозерные линии шоссе белых. «Не терпится увидеть лицо Гэвина, – сказал управляющий. – Он наложит в штаны».

Он был, как обычно, мерзок, но что-то еще озаряло его носатый лик – восторг шкодливого мальчишки, задумавшего шалость. Он все еще считал меня малодушным любителем бунгов, полукровкой, если не трусом, но был восхищен тем, что я пока не рехнулся и не взорвался. Он наблюдал за мной, выжидая, я словно был интересной историей, еще не подошедшей к развязке. Ему не верилось, что я до сих пор удерживаю его интерес.

Конечно, я уже уеду, когда вернется Гэвин, но мне бы тоже хотелось посмотреть на посрамленное обветренное лицо инспектора, когда он наконец-то поймет, что образовательное учреждение может быть милее церкви. Пыльная школьная пещера исчезла, и на ее месте было – что? Например? Древняя часовня, созданная боснийскими христианами, скрывающимися от турок?

Пока дождь продолжался, доктор Батарея оставался моим учителем. Еще не поздно, повторял он мне, стать настоящим черным. Я его сын, и он покажет мне тайные доски, когда наше племя даст добро, а пока мы сидели на корточках среди пустых бутылок в его хижине, и он учил меня, например, что летучие лисицы – спутники радужных змеев Времен Сотворения. «Когда змеи унюхать летучую лисицу, он знать, что пора. Он молод, этот старый змей. Он веселый, Билли. Он очень занят сейчас, высовывая голову из воды».

В хижине было никуда не деться от запаха «Осеннего» коричневого шерри и мускусной летучей лисицы, и я видел Радужного Змея внутренним взором: его пасть широко открыта, извергает молнии и слюну.

– Головастики плавают в его плевках, – заявил доктор Батарея, передавая древний Закон, или дразня меня, или и то и то разом.

Плевки были дождем, сказал он. Теперь люди-молнии наконец-то проснулись. «Видишь, дядя Редекс. Женщины-молнии сверкают молнией все чаще и чаще. Взгляни на них сейчас. Пар идет в облака. Личинки и лягушки – хозяева дождя. Они поют радуге больше, больше. Спускается дождь. Воды темные и грязные», – проговорил он, а я был глупым засранцем, добавил он, и лучше мне держаться подальше от водоворотов, иначе меня затянет и я утону. В лагере скорбели по многим погибшим.

Картер пришел в мою резиденцию наполнить холодильник лишним пивом. Я спросил его между делом (это был лучший стиль с ним), почему люди отдыхают в это время года, когда им тяжелей всего путешествовать в свои далекие земли при потопе. Конечно же, в сезон дождей детям лучше сидеть в школе. Сухой сезон лучше для отдыха.

– Не будь дураком, – сказал он, – мы работаем не для их удобства.

«Я дурак», – думал я. Все это для чертовых скотоводческих компаний. Сейчас на ферме так мало работы, что они могли получить свои драгоценные каникулы. Должно быть, это экономия для фермы, которой приходилось тратиться людям на чай, сахар, говядину, муку с личинками. Но когда наступил сезон дождей, мои кровные родственники вернули рабочую одежду в магазин Энни. Она написала всем расписки и спрятала их в банку из-под печенья «Брокхофф», чтобы люди могли потребовать одежду по возвращении. Если бы меня не забрал орел, такой была бы моя жизнь, думал я, напуганный голой правдой их вскрывшейся анатомии: высокие, тонкие и толстые, дети, мужчины и женщины, морщинистые, с шокирующей неоспоримой откровенностью и фигурами, столь же выразительными, как человеческие лица.

Большинство жителей лагеря ушли, зато вернулись скотоводы. «Товоды», как их называют. Последними прибыли те, кто находился в трехстах милях от лагеря, когда начался потоп, и им пришлось медленно ехать в дождь, их рубахи и штаны вымокли, лошади барахтались в топях.

Дни добавлялись к их путешествию, когда приходилось обходить недавно взбушевавшиеся ручьи. Их солонина скисла. К концу дня они садились на корточки вокруг шипящего костра, держали шляпы над сковородой, чтобы не вымок их хлеб.

Миссис Картер с детьми уехала далеко на юг, на сухие жаркие равнины Корангамайта, где они не увидят черное лицо ни в этом году, ни в следующем. И поскольку Картер пригласил в дом белых пастухов на рождественскую попойку, мой холодильник вскоре опустеет, ибо не осталось сдерживающего влияния миссус.

Мне пришлось присутствовать, зная примерно, как пойдут дела. Я приду рано, когда все еще трезвы. На этом этапе меня сочтут приемлемым, возможно, интересным, даже достойным восхищения, но мою работу будут считать тратой времени, и очень скоро кто-то почувствует необходимость сообщить мне об этом, без обид. Заметят, что я не пью. Придется объяснить, что я не воинствующий трезвенник. «Ты никогда даже не пробовал?» – захотят они знать.

Будет нечестно с моей стороны производить обобщения о народе в Куомби-Даунз, но всегда найдется, в любом сборище белых мужчин на этой ферме, определенное число людей с патологическими или психотическими тенденциями, и именно они, казалось, задают тон. Возможно, было бы иначе, если бы у меня хватило духу противостоять им открыто. Наверно, это слабая отговорка, что я всегда мог положиться на то, что Картер раскроет мои тайные мысли, чем он занимался весьма успешно на рождественской попойке, собрав группу для обследования пещер. Так, полагаю, он вынудил меня высказаться. Я должен быть доволен шоком, который вызвали надписи на стене, но я не был готов к жестокой враждебности в ответ на «Сагу о капитане Куке».

Мой уход сопровождался молчанием, столь грозным, что, вернувшись в свою резиденцию, я запер дверь.

Вскоре они придут за пивом из моего холодильника, и мне придется открыть. Поэтому я сел за кухонный стол и попытался читать глупую книгу об опере. Когда раздались выстрелы с веранды Большого дома, я не принял их на свой счет, но когда возле моего автомобиля приземлился камень, я подпрыгнул. Затем над головой загрохотало. «Кирпич», – подумал я, но это могло быть что угодно. Потом раздался стук в дверь, такой слабый, царапающий, что у меня волосы на руках встали дыбом. Я загасил керосинку и взял фонарь. Задвижку было не открыть тихо, и я с шумом отодвинул ее и широко распахнул дверь, которая ударилась о стену. В луче фонаря стояла Сьюзи Шаттл. В чистой школьной одежде посреди ночи. Я подумал: «Она была в школе, оделась в лучшую одежду. Как хмуро ее лицо.

– Им нужен врач, – сказала она.

Мой фонарь обнаружил молодую пару с младенцем, левый глаз у него был закрыт и гноился. Одна сторона его лица покраснела и распухла от инфекции. Сьюзи не знала, что я уже израсходовал свои запасы бензина, когда возил ее родичей на охоту. Она не знала, что я боялся выезжать в такую погоду, боялся, что меня смоет и я утону.

– Малыш умрет, – сообщила она.

Я пригласил своих молчаливых посетителей за стол и приказал сесть. Отправив Сьюзи заваривать чай, я пошел по лужам с пустым кувшином из-под бензина, зная, конечно, что с кувшином мы никуда не доедем, но надеясь, что посреди счастливого празднования цель моего визита станет ясна. Обо мне говорили. Не стоит вспоминать что. Я ждал, пока Картер победит молодого джакару в костяшки^[134], из-за чего рука у парня и так уже была вся синяя и помятая.