Рыжий - Джеймс Патрик Данливи

В фойе на лицах людей я заметил улыбки. Полы наверняка выложены мраморными плитами. Выхожу в ночной город. На противоположной стороне улицы — тихий парк. Мне это нравится. Пройдусь здесь. И спущусь в подземку. На всех — драгоценности. А на этой девушке миленький серенький костюмчик. Пальцы, впрочем, чересчур полноваты у суставов, но зато ножки просто обворожительные. Надеюсь, она не думает, что я пялюсь на нее во все глаза. Потому что сегодня вечером я держусь в стороне от людей. Я просто рассматриваю твои ножки и стараюсь угадать, как они выглядят там, повыше. А может быть, ты даже подскажешь мне, как добраться до МакДуна. Сиденья здесь удобные. Ноги надо держать вот так, потому что, думаю, подошвы могут отвалиться в любой момент. Придется ходить, шаркающей походкой. В такой обуви не очень-то от кого-то убежишь.

И множество лиц, которые можно рассматривать. Вверх по ступенькам. Нет, ножки у нее необыкновенно хороши. Я должен спросить у нее, куда мне идти. Я просто должен.

— Прошу прощения, но не могли бы вы мне подсказать, как пройти к Минскому Дому?

— О разумеется. Третий поворот направо.

— Спасибо. Вы не будете возражать, если я скажу вам, что у вас совершенно обворожительные ножки?

— Нет, наверное, не буду.

— Заботьтесь же о них. И большое вам спасибо.

— Пожалуйста.

Совесть не позволила мне продолжить этот разговор, потому что такая девушка, как она, заслуживает лучшего. Зубы у нее не крупные, но ровные и без изъянов, а я ведь всегда утверждал, что ровные и чистые зубы предпочтительнее, чем большие, но с дефектами. Район совсем не плохой. Надо признать, что МакДун всеми силами старается следовать моде, и теперь, когда я уже отчасти ознакомился с этим городом, думаю, я должен признать его правоту. Силы небесные! Похоже, что я уже добрался. А это что-то вроде львов. Мне страшно засунуть руку в такую пасть, потому что, кто знает, удастся ли мне ее оттуда вынуть. И все же мне придется это сделать. Блаженный Оливер, защити меня от львиных клыков! Он сказал, что нужно за что-то дернуть. На ощупь эта штука напоминает нечто такое, о чем лучше вслух не говорить. Но рассмотреть не удается. Может быть, у Мака немного поехала крыша? Я знаю, что иногда он придумывает совершенно умопомрачительные вещи. Я слышу какой-то звук.

Дверь открывается и закрывается. По стене скользит тень. Человек наклоняется над бочкой. Что-то кладет внутрь, что-то вынимает. Слышны чьи-то голоса.

— Мак! Мак, это ты?

МакДун. Маленький, вертлявый человечек. Говорят, что его глаза напоминают драгоценные камни в королевской короне. Остренькая рыженькая бороденка. Вылитый эльф. С ним нельзя разговаривать слишком громко, потому что его может сдуть.

— Спускайся, спускайся, Дэнджерфилд. Говорю же тебе, спускайся.

— Мак, все мои друзья живут в подвалах. Почему это так?

— Времена сейчас такие, времена. Заходи же сквозь эту пасть, за которой царит раздор.

Вокруг двери был нарисован рот. Красные губы, белые зубы.

— Мак, мне страшно. Надеюсь, меня там не съедят.

— Никто тебя не тронет.

— Мак, в Лондоне я отдыхаю душой.

— Садись же. Я позволю себе заметить, что в уголках твоих глаз затаилась тревога.

— Что-то вроде этого.

— А теперь выкладывай. Я слышал, что в ад завезли новые колокола.

Они сидели в двух мягких красивых креслах. На газовой плите на голубом огне разогревалась кастрюлька с клеем. Стены были украшены фаллосами: большими, средними и изогнутыми, сделанными, как выразился МакДун, по их образу и подобию. Из небольшой разноцветной коробки доносилось хныканье.

— Ради всего святого, что это там?

— Потомство.

— О, Господи!

— А теперь, Себастьян, я хочу наконец услышать новости.

— Думаю, я имею право сказать, что я проделал большой и трудный путь. Он весь сейчас передо мной, как на ладони. И путь этот временами таил в себе опасности, и часто со мной обращались несправедливо.

— Я жажду услышать пикантные подробности, Дэнджерфилд.

— Случалось и такое. Были и недоразумения. Мэрион с Фелисити в Видвайте.

— Позволь на минутку тебя прервать, Дэнджерфилд. Я всегда верил, что рано или поздно ты примешь правильное решение и захватишь одно из крыльев дворца Видвайт. В Дублине всегда считали, что это было бы вполне естественно. Мы всегда были убеждены, что все это дело времени и что чувство вины доконает адмирала Вилфула Вилтона и он покончит жизнь самоубийством, а престарелую леди Вилтон отправят в Харрогэйт, чтобы она приходила там в себя после понесенный утраты, а ты тем временем продашь права на охоту и станешь эсквайром Видвайтским. Это теперь в моде, Дэнджер.

— Я согласен, Мак. У смерти есть много возможностей меня облагодетельствовать.

— И нам известно, что старику Дэнджерфилду нездоровится.

— Это правда, Мак, и я должен сказать, что очень из-за этого переживаю. Я ведь в ужасном положении. Они называют меня отступником. И говорят, что я пытался спасти собственную, видавшую виды шкуру. Меня лишили всего. Ни кола ни двора. Но когда я нахожусь здесь, у меня появляется надежда. И я тебе прямо об этом говорю. И хотя со мной обходились не по-человечески, я не забуду тех, кто протягивал мне руку помощи. Тони Маларки все еще сражается на баррикадах. И думаю, что если Господь когда-нибудь заберет его на небеса, то уже ни за что с ним не расстанется. И еще я думаю, что Тони планирует тайно разжиться несколькими фунтами, чтобы купить бетонные блоки и замуровать себя навсегда в тоннеле, ведущем к пивному бару. Он сообщил мне, что его сердечная мышца состоит из чистого карборунда. Мы то с тобой понимаем, что это совсем не просто даже при нынешнем бурном прогрессе науки. Тони утверждает, что добился этого, питаясь сырой лососиной из Шэннона. А Тони ведь единственный из известных мне людей, который никогда не лжет.

— Дэнджер, я признаю, что ты говоришь чистую правду.

— А это что такое, Мак?!

— Хе-хе.

Мак взял из кучи хлама, валявшегося возле его постели, голову кенгуру. Он напялил ее себе на голову, а затем надел на себя и всю остальную шкуру и пустился в пляс по комнате.

— Мак, это просто великолепно.

— В этом костюме я пью. А вот это тебе маленький подарок, который, как я думаю, тебе понравится.

Мак вручил ему небольшую коричневую копию головы Блаженного Оливера.

— Мак, ты даже не можешь представить себе, что для меня это значит. Зубы просто замечательные. Это самое примечательное у Блаженного Оливера. Поможет мне распространять славное имя Оливера среди тех, в ком нет ни капельки божьей веры.

— Зубы я сделал из фортепьянных клавиш.

— Просто чудесно.

— Надень ее.