Дети Снеговика - Глен Хиршберг

– Мэтти, она потеряла своих детей. Обоих. Понимаешь? Хотя, конечно, не понимаешь, да и как тебе понять, но ты просто поверь мне, хорошо? Пожалуйста. Она тебя, наверное, даже не видела.

– Пап, – сказал я голосом четырехлетнего ребенка, – а что с Терезой?

– В каком смысле?

– Ну… ее мать умерла. А она была сумасшедшая. По-настоящему сумасшедшая. Она тоже… могла бы? В смысле, покончить с собой?

– Господь с тобой, Мэтти, даже не говори так. И даже не думай. Иди-ка сюда. – Он притянул меня к себе и обнял, но это не помогло. Наоборот, мне стало еще стыднее. – Миссис Маклин заходила в школу. Она принесла тебе домашнее задание. Думаю, тебе надо его сделать.

Мы еще немного посидели молча, потом он выпустил меня из своих объятий и испарился из комнаты.

Я положил апельсин и сыр на подоконник. Лучше всего мне сейчас еще чуть-чуть поспать, подумал я, – без бреда и без снов. Но на этот раз я, закрыв глаза, почувствовал, что на мне сидит Спенсер, сдавив коленями грудь, и вовсю колошматит меня кулаками по ребрам. Он был моим лучшим другом – первым в жизни, братом, которому на самом деле было приятно находиться в моей компании. Я представлял себе, как он слоняется по дому, как горбится на своем неудобном диване, как забивает шайбу за шайбой, играя сам с собой в настольный хоккей. И вдруг меня осенило, что Спенсер был моим другом с того самого утра, когда мы совершили наш первый «сприцепинг», и, возможно, я никогда больше его не увижу.

Из прихожей донеслись шаги отца, направлявшегося к входной двери.

– Шевелись давай, – сказал он. – Я опаздываю на работу.

– Подожди! – крикнул Брент и бросился за ним.

– Лезь в машину, – буркнул отец.

Я еще никогда не слышал, чтобы он говорил таким раздраженным тоном. Через пару минут его «олдсмобиль» затарахтел и выехал с нашей подъездной аллеи. После их отъезда я заставил себя немного переждать. Из маминой спальни не доносилось ни звука. Спит, подумал я. И тогда осторожно открыл дверь и прокрался в прихожую, а оттуда на кухню к телефону.

Не знаю, почему я удивился, когда ответила миссис Франклин, и все же удивился; меня поразила грусть в ее голосе. Я даже чуть не дал отбой. Но, представив, как эта женщина стоит с мертвой трубкой в руках, я почему-то подумал, что для нее это гораздо ужаснее, чем услышать мой голос.

– Миссис Франклин, это Мэтти Родс. Пожалуйста, не вешайте трубку!

Миссис Франклин молчала. Я прижимал трубку к уху, вслушиваясь в ее дыхание, плач – что угодно. Наконец она проговорила:

– Какого черта, Мэтти? Что тебе надо?

– Простите, миссис Франклин. – Мои легкие смялись, как бумажный пакет в кулаке, и мне было никак не набрать в них воздуху. И все же я как-то умудрился спросить: – Как там Спенсер?

– Почему бы тебе не спросить у него самого?

– А можно?

У миссис Франклин вырвалось единичное рыдание – резкое и жесткое, как выстрел пистолета с глушителем.

– Ох, Мэтти, о чем ты говоришь! Конечно можно.

В этот момент в нашу дверь позвонили, но я не ответил. Я слушал, как миссис Франклин зовет Спенсера. После короткой перебранки Спенсер взял трубку.

– Привет, – раздался голос моей матери. Я затаил дыхание, прилип к кухонным шкафам и не высовывался, пока она не встретила гостью и не удалилась с ней к себе в спальню.

– Алло! Алло! – кричал Спенсер. – Мэтти?

– Привет, – сказал я тихо.

– Чего тебе?

– Что значит – чего тебе? – Так приятно было слышать его голос!

– Терезу не нашли?

– Нет.

– А другого ребенка? Джеймса Море?

– Ты тоже о нем слышал?

– Зачем ты мне звонишь?

– А ты как думаешь?

– Я сейчас как бы занят, Мэтти. Надо попрощаться с отцом. Он от нас уходит. Теперь навсегда.

– Что? – Я-то хотел перед ним извиниться и еще спросить, не был ли он в новой школе. Или, точнее, в своей старой.

– Мне надо идти, Мэтти. – Он заплакал и, прежде чем я успел что-то сказать, повесил трубку.

Я так и остался стоять на кухне с трубкой в руках. Делать было нечего. Я потащился в гостиную, а потом в свою комнату. Дверь спальни была открыта, и я увидел, что мать сидит на кровати и тихо рыдает на плече Энджи Маклин. Они дружили еще до моего рождения. На сей раз миссис Маклин была в своем достопамятном кремово-персиковом наряде. Ни мать, ни ее гостья на меня даже не посмотрели и не сказали мне ни слова. Немного погодя они заговорили на пониженных тонах, но я услышал, что миссис Маклин спросила маму, не собирается ли она на субботник в День очистки Сидрового озера.

– Должно быть, ты шутишь, Энджи, – вздохнула она.

– Что бы ни случилось, не позволяйте гусям засирать наш пляж! – сказала миссис Маклин. – Девиз нашего квартала, помнишь?

– Неужели они и правда собираются туда в этот уикенд?

– Получила сегодня листовку.

– Мы никому там не нужны.

– Уберите кучку дерьма, подсыпьте кучку песку – и все будут просто счастливы, что вы пришли. Мы должны держаться друг друга. Мы все.

Каждый год все соседские семьи, даже бездетные, ранним утром собирались на крошечном пляже у Сидрового озера, чтобы убрать мусор, вымести помет, засыпать свежим песком илистый берег, съесть зажатый в грязных руках «хотдог» и полюбоваться сверкающим на солнце льдом, который растает не раньше чем через месяц. Мне не верилось, что День очистки уже на носу, что все этим озабочены и что кто-то отпустит туда своих детей. Я поплелся к себе в комнату и снова принялся вышагивать из угла в угол.

В тот вечер отец вернулся с работы рано и сразу прошел в мастерскую, что он делал почти каждый вечер после мнимого исчезновения Спенсера. Но на этот раз мать перехватила его, усадила за кухонный стол и продержала там до самого ужина. Она скакала от плиты к нему, не давая ему уйти. Вскоре из школы пришел брат. Он продолжал меня игнорировать, но ужинали мы вместе. Потом отец залез в кладовку и достал с верхней полки «Монополию», после чего мы все перешли в общую комнату и где-то около часа просидели за игрой, собирая, выплачивая, отправляясь в тюрьму. Без пяти девять я взглянул на часы и сказал:

– Сейчас будет «Специальный выпуск».

Никто не двинулся с места, пока отец не протянул руки над игровой доской и не положил их на наши с Брентом макушки. Мать прижалась к нему, и в этой позе мы просидели достаточно долго, чтобы я мельком увидел наше смутное отражение в выпуклом стекле телеэкрана.

Под конец все, кроме меня, разошлись по спальням, оставив меня одного у игральной доски. Я еще долго сидел, бросая кости, переставляя чужие фишки, выплачивая и собирая ренту, пока ветер носился по подоконникам, а дом скрипел и покачивался в темноте. Потом я услышал, как Брент прошлепал в ванную и оттуда в родительскую комнату. Немного погодя я набрался мужества и сделал то же самое.