Время зверинца - Говард Джейкобсон

Спустя неделю она попросила меня покинуть дом. Нет, не навсегда. И даже не на сутки. Просто не появляться там в дневные часы.

Через такое мы уже проходили.

— Я не слышу собственные мысли, когда ты молотишь по клавишам, — постоянно жаловалась она.

Обычно я вместо ответа поплотнее закрывал свою дверь и больше никак не реагировал на эти жалобы. Мы жили в трехэтажном особняке с мансардой и подвалом. При этом мой рабочий кабинет располагался в подвале. Но на сей раз она ворвалась ко мне, сверкая глазами и размахивая руками, как когтистыми лапами. Я испугался не за себя, а за нее.

— Умоляю! — завопила она и сделала такое движение, будто собиралась упасть мне в ноги. — Могу я тоже хоть немного поработать над своей книгой?

Я вызвался обить кабинет звукоизолирующим материалом, забаррикадировать дверь матрасами, приглушить клавиатуру самыми мягкими прокладками, какие только сумею найти.

— Буду печатать через слой лебяжьего пуха, — пообещал я. Но всего этого ей было недостаточно.

— Я хочу, чтобы тебя не было дома с восьми утра до восьми вечера, — сказала она. — Дело не только в звуках твоего компьютера, оно еще и в твоем идиотском шевелении губами на кухне, в распространяемых тобой флюидах, в самом факте твоего присутствия где-то поблизости. Когда ты в стенах дома, я не могу работать. Ты завладеваешь всем творческим пространством без остатка, ты блокируешь магнитные поля, ты поглощаешь информационные волны.

На это у меня ответа не нашлось.

Если Ванессе было так остро необходимо мое отсутствие, я должен был ей уступить. Я был уверен, что надолго это не затянется, поскольку знал Ванессу. Как только она обретет желанную тишину, ей нестерпимо захочется написать: «Милейший читатель, чтоб ты обдристался!» или что-то еще в таком духе — и далее начнется самоистязание. По моим прикидкам, уже после двух абзацев она станет подумывать о том, как бы уведомить меня о возможности возвращения. Не сказать об этом прямо, разумеется, — Ванесса не из тех, кто идет на попятный. Но, к примеру, можно эсэмэской попросить меня вызвать для нее «скорую помощь» или напомнить о вечеринке, которую мы устраиваем на днях (я об этом ни сном ни духом), и о необходимости срочно встретиться для обсуждения меню. А ночью в постели она назовет писательство скучной и допотопной возней, непонятно почему доставляющей мне удовольствие, тогда как она подумывает переключиться на йогу или на танго.

Быть может, даже вызовется сделать мне отсос, если это поможет мне забыть о литературе.

Но в промежутке между победительным тоном Ви при нашем разговоре в Сохо и штурмом моего подвального кабинета с фуриозностью, достойной Клитемнестры, никакие сомнения ее не посещали. Она всерьез настроилась писать роман и была готова довести эту затею до финала.

Сперва я подумал о перемещении в Лондонскую публичную библиотеку, но затем решил, что тамошняя чопорно-книжная атмосфера не подходит для романа, вызревающего в моей голове. За этим соображением скрывалось еще одно: в Лондонской библиотеке я рисковал повстречать какого-нибудь писателя — чего доброго, еще и успешного. Я возлагал большие надежды на свой новый роман с рабочим названием «Конечная точка» и запасным названием «Трюкач», — этим трюкачом и выступал мой братец Джеффри, извращенец и психопат с бомбой замедленного действия в голове, а его опухоль являлась превосходной метафорой для современной литературы: самообман и самоуничтожение, сжирающее мозг нашей культуры.

У Жоржа Батая[88]мне попалось выражение, соответствующее моему настрою и объясняющее то, что я писал: «нечестивое беспокойство». Джеффри был таким нечестивым беспокойством. Во всяком случае, он вызывал такое беспокойство у меня. Итак, я настроился на работу, и мне совсем не хотелось, чтобы какая-нибудь случайная встреча сбила меня с верного пути.