Собачья голова - Мортен Рамсланд

Каморка под лестницей была самым страшным местом во всем доме, но я все же прополз через узкий проход, который вел в большое помещение, улегся под старый ковер, как мне сказала Стинне, и, дрожа от волнения, стал ждать.

— Гав! — залаяла Стинне в соседней комнате, когда дедушка, хихикая, спускался по лестнице — и в тот же миг отключила в подвале свет.

— Гав-гав, — подвывал я из-под лестницы.

— Вот засранцы, — ворчал Аскиль, которому больше всего на свете хотелось вернуться назад в гостиную. И тем не менее он потащился за Стинне, которая металась у него под ногами, крича «гав-гав», пока его в конце концов не заставили подойти к самому проходу, ведущему под лестницу, где он увидел слабые отсветы и услышал мое жалкое «гав-гав», от чего сразу же заулыбался.

— Тебе надо было задуть свечи и убежать, как только он подошел, — выговаривала мне потом Стинне. — Он должен был только на секунду увидеть череп.

Но когда крупная фигура дедушки появилась под лестницей, меня парализовал страх, и я не мог сдвинуться с места. Аскиль тоже испугался. Когда он увидел светящийся череп, его лицо окаменело, и в течение нескольких секунд — длившихся вечность — он на себя был не похож. Может быть, ему вспомнился превращенный в порошок Свиное Рыло в похожем подвале — тысячу лет назад. Во всяком случае, ужас, написанный на его лице, заставил меня вскочить, я ударился ногой о барсучий череп, подпрыгнул вверх, к стене, о которую я наверняка разбил бы себе голову, если бы дедушка не ухватил меня на полпути.

— Ой! — завопил я.

— Он дергает Асгера за волосы, — прокричала Стинне, когда отец спустился посмотреть, что за шум мы устроили. — Он не в своем уме!

* * *

Так вот и получилось, что Аскиля еще раз вышвырнули из нашего дома.

— Ваш дедушка больше никогда не переступит этот порог, — объявил отец, но мы прекрасно знали, что это значит: его неделю будут держать в холоде — как и большой палец моей левой ноги, который, кстати, на следующий день распух и посинел так, что пришлось заехать в травматологический пункт, где всю ступню положили в гипс. Когда дедушка узнал о гипсе, он натянул холст и написал картину «Врун спотыкается о свою собственную выдумку», на которой испуганный тролль спотыкается о светящийся череп, а пожилой серый человек наблюдает за этим, распадаясь на глазах.

Мне нравится эта картина. Мне нравится испуганный тролль с круглыми глазами, и мне нравится распадающаяся фигура старика. Бьорк, напротив, не любила эту картину.

— Это совсем не Асгер, — говорила она, — это какой-то глупый тролль.

— Чем же вы все-таки занимались, дети? — прошептала бабушка, перевязывая руку Анне Катрине и разглядывая нас всех троих. Никто из нас не проговорился. Мы стояли на своем: взбесившийся пудель напал на Анне Катрине, и бабушка больше не задавала никаких вопросов. Может быть, она думала о чем-то своем. Может быть, все семейство думало о своем, ведь никто никогда не обращал внимания на кровопролитную войну, которая разгорелась между моей сестрой и толстой тетушкой. После того случая у болота Анне Катрине раз и навсегда стала для нас Засранкой.

— Засранка идет, — говорила Стинне, украдкой поглядывая в окно, — надо сматываться.

И мы бежали в сад, пробирались сквозь дыру в изгороди, через которую Засранке было не протиснуться, и бежали прочь от дома, туда, где не было мрачного призрака нашей семьи — тетушки, которая не могла, подобно братьям, уехать из дома. Каждый день она в одиночестве бродила по улицам в поисках племянника и племянницы.

В это время мама пошла учиться на медсестру. Увидев, что багетная мастерская ее предков совершенно пришла в упадок, она снова решила стать хозяйкой своей судьбы, а отец утратил интерес к мастерской и поговаривал о том, чтобы продать ее Ибу.

— Старая лавчонка, — посмеивался он обычно, избегая слова «мастерская», — и как она только могла кормить твою семью?

Но вовсе не так уж и плоха была дедушкина мастерская. Лайла считала, что Нильс говорит о ней уничижительно лишь потому, что у него развилась мания величия, ведь он постепенно приобрел репутацию эксперта по предприятиям, которым угрожает закрытие, — в этом деле он так преуспел, что вместе с адвокатом по имени Йеспер Слотсхольм открыл собственный офис в соседнем здании. Маленький толстенький человечек — «Сливная Пробка», как назвала его однажды Стинне, после чего его никто иначе и не называл — питавший слабость к колоритным женщинам, по словам мамы, и все более и более заметную слабость к моей сестре, которой он часто привозил небольшие подарки: яркие картинки, ленточки, бумажных кукол, а позднее духи и маленькие коробочки с мылом. У него самого были только сыновья, и, как говорила мама, он сам был всего лишь большим мальчишкой, потому что раз в три месяца менял машину и так часто потешался над старым «вольво» отца, что тот в конце концов купил себе черный «мерседес».

«Хвастун», — бормотал Аскиль, когда впервые увидел «мерседес», вспомнив, как ну-такой-замечательный-муж сестры Лине когда-то в незапамятные времена приехал на новой машине в их старый бергенский дом, чтобы покатать по кварталу восхищенных мальчишек.

Поскольку, когда мы приходили из школы, папы с мамой дома не было, нами занимались бабушка и дедушка, но это как-то не очень хорошо получалось — ведь Аскиль решил бороться с моей боязнью темноты при помощи заточения меня в шкаф. Поэтому лишь когда Стинне заявила, что она уже достаточно взрослая, чтобы позаботиться о нас обоих, мы получили дом на Биркебладсвай в свое распоряжение. Каждому из нас был выдан ключ, что сразу же породило новое прозвище «Заброшенный ребенок», как меня после этого и называл Аскиль, ругая на чем свет стоит моих безответственных родителей, которые настолько заняты собой, что у них не хватает времени на воспитание детей. «Уж кто бы говорил», — ворчал отец, с полным правом отказываясь вести с дедушкой дискуссии на эту тему.

По мере того как мама становилась умнее, а отец богаче, мы все чаще стали просыпаться по ночам от их споров. Это не было похоже на скандалы, что обычно разыгрывались между бабушкой и дедушкой. Никто особенно громко не кричал, и когда мы прокрадывались в прихожую, чтобы подслушать, то часто становились свидетелями печальной сцены: мама сидела на диване — случалось, в слезах — а отец стоял к ней спиной, уставившись в темноту за окном и роняя на пол сигаретный пепел. «Все дело в Сливной Пробке, — сказала однажды Стинне, — он всегда на первом месте».

Так оно и было. Мама повторяла, что вообще-то отец женился на ней, а не на Сливной Пробке с его крутыми машинами. Иногда кажется, что отец позабыл, кому он надел на палец тоненькое золотое колечко, повторяла она, начиная постепенно пренебрежительно говорить о тех деньгах, которые он зарабатывает.

— Мы все равно их не тратим, — шептала она, на что отец отвечал:

— Ну, вообще-то, мы платим ими за твое образование.

Сигаретный пепел бесшумно сыпался на пол, и у него было такое же отстраненное выражение лица, как и в тот день, когда мы со Стинне притащили коробку, набитую розовыми письмами, которую нашли в глубине старого шкафа в чулане на Тунёвай.