Покидая мир - Дуглас Кеннеди

Эмили… За последующие полтора года, чтобы ни случалось со мной в жизни, у меня была одна неизменная и самая важная опора — моя дочь. Все остальное, что происходило со мной и вокруг меня, было ужасно, но винить я никого не могу, только себя. В конце концов, своими руками передав деньги Тео и Адриенне, я сама дала им возможность…

Но я снова забегаю вперед… Сначала Эмили. К полутора годам она уже изъяснялась простыми, но удивительно интересными и осмысленными фразами и, казалось, обожала меня так же, как и я ее. Видимо, тягостная семейная история наложила на меня тяжелый отпечаток, поэтому я с самого начала твердо решила, что своей дочери жизнь не отравлю и не позволю ей страдать от чувства вины перед родителями. Я постоянно повторяла Эмили, что она была и остается самым лучшим, что когда-либо было у меня в жизни.

Способен ли был маленький ребенок, совсем еще младенец, понять это? В такое могут верить только совсем уж ненормальные родители. Скажу честно, у меня не было уверенности даже в том, правильно ли я сама все понимаю. Но в одном я была твердо уверена — я наслаждалась каждым мигом, проведенным с дочерью. Она никогда не доставляла мне хлопот. А может, я просто решила, что от Эмили не может исходить ничего неприятного или раздражающего, что бы она ни делала. Проливала ли она молоко, будила ли меня ночью, капризничала ли и ревела — ничто не могло вывести меня из терпения. А самым удивительным для меня самой же оказалось то, что я вдруг поняла: ради дочери я готова сделать что угодно, и все мне под силу. Поразительное это было ощущение, ибо через него мне открылась вся глубина беззаветной любви к этой крохотной девчушке, которая, так уж получилось, приходилась мне дочерью.

Эмили спокойно относилась к моим отлучкам и не скандалила, когда по утрам я отдавала ее в ясли. Каждый вечер, когда я возвращалась с работы, она нетвердыми шагами ковыляла (а потом и бежала) мне навстречу, радостно сообщая Хулии: «Мама домой!»

Хулия постоянно пела мне о том, какая Эмили лапочка и как легко за ней присматривать.

— Она прекрасная, потому что вы с ней прекрасная мать, — сказала она как-то на своем ломаном английском.

— Да нет, — ответила я, — Эмили прекрасна сама по себе.

В три года она полюбила хватать книги и приговаривать что-то вроде: «Мама любит книги — я люблю маму». А иногда, когда я за столом проверяла студенческие работы, она забиралась ко мне на колени и пыталась прочитать слова, написанные мной на листках.

По выходным мы с Эмили непременно отправлялись в какой-нибудь интересный познавательный поход: в Музей науки, зоопарк, Музей изобразительных искусств (где однажды она ткнула пальчиком в висящее на стене полотно Ротко[86]и сказала: «Красиво»), даже в библиотеку Виденера в Гарвардском университете, где моя приятельница Диана из отдела каталогов провела для нас экскурсию. Эмили слегка оробела среди бесконечных рядов стеллажей и жалась ко мне все время, пока Диана терпеливо рассказывала ей о том, как отыскать на полке нужную книгу, и о том, что здесь есть книги с историями, и книги про разные науки, и книги про то, что происходило в прошлом, и…

— Я буду писать истории, — вдруг объявила Эмили.

— Обязательно будешь, — лучезарно улыбнувшись, согласилась Диана.

И снова я выслушивала восторги и комплименты по поводу своей доченьки, такой спокойной и сообразительной. Как-то в снежный зимний день я побоялась садиться за руль и решила отвезти Эмили в детский сад на метро. Всю поездку она весело болтала и калякала что-то в раскраске «Улица Сезам», время от времени демонстрируя мне свои успехи. Сидящая напротив пожилая женщина нагнулась ко мне и заговорила:

— Знаете, у меня несколько внуков, и они совершенно не умеют себя вести, вечно орут и брыкаются. А ваша девочка — что-то потрясающее… это, безусловно, ваша заслуга.