Покрашенный дом - Джон Гришэм

В то воскресное утро Бабка и мама потратили гораздо больше времени, чем обычно, на утюжку наших вещей. И конечно, меня отскребывали еще более целеустремленно. К моему разочарованию, оказалось, что нос у меня не сломан, он даже не распух, а порез на нем был едва заметен.

Мы хотели выглядеть нынче как можно лучше, потому что у дам из методистской общины платья были немного красивее. Несмотря на всю эту суматоху, я радовался и не мог дождаться, когда мы поедем.

Мы пригласили с собой Спруилов. Это было сделано из дружеских чувств и из соображений христианской заботы, хотя лично я приглашал бы их выборочно. Тэлли можно было пригласить, а остальные пускай себе остаются у нас на переднем дворе, мне все равно. Но когда я оглядел их лагерь после завтрака, то не заметил там особых передвижений. Они и не подумали отвязать от своего грузовика все бесчисленные веревки и бечевки, на которых держались их навесы и палатка. «Они не поедут», - сообщил я Паппи, который готовился к занятиям в воскресной школе.

– Вот и хорошо, - спокойно ответил он.

Перспектива видеть, как Хэнк болтается среди собравшихся на пикник, хапает еду со столов и нажирается, одновременно высматривая возможность подраться, была не слишком привлекательной.

Вот у мексиканцев никакого выбора не было. Мама передала Мигелю приглашение еще в начале недели, а потом еще пару раз мягко напомнила, поскольку воскресенье все приближалось. Отец разъяснил ему, что будет прочитана специальная молитва на испанском, а потом подадут кучу всякой вкусной еды. Да и делать им по воскресеньям после ленча было особенно нечего.

Девятеро мексиканцев набились в кузов нашего пикапа; не было только Ковбоя. Это разожгло мое воображение. Куда это он подевался и чем занимается? И где Тэлли? Когда мы отъезжали, на переднем дворе ее видно не было. У меня упало сердце, когда я подумал, что они опять ушли в поле и теперь прячутся там и делают все, что им вздумается. Вместо того чтобы поехать с нами в церковь, Тэлли, по всей вероятности, опять укрывается в хлопчатнике и занимается чем-нибудь дурным. А что, если она теперь использует Ковбоя в роли сторожа, пока сама купается в Сайлерз-Крик? Мне была невыносима эта мысль, и я всю дорогу до города беспокоился за нее.

* * *

Брат Эйкерс с улыбкой на лице - редкое зрелище! - взошел на кафедру. Церковь была полна народу, люди сидели даже в проходах и стояли возле задней стены. Окна были распахнуты настежь, а с северной стороны от церкви, под высоким дубом, собрались мексиканцы - стояли, сняв шляпы, и их темные головы образовывали целое море черного цвета.

Мы приветствовали наших гостей, приезжих с гор, а также и мексиканцев. Людей с гор собралось порядочно, но не слишком много. Как обычно, брат Эйкерс попросил их встать и назвать себя. Они были из разных мест - из Харди, из Маунтин-Хоум, из Калико-Рок, и все они тоже принарядились, как и мы.

В окно был выставлен динамик, чтобы слова брата Эйкерса доносились из церкви до мексиканцев, где мистер Карл Дур-бин переводил их на испанский. Мистер Дурбин был вышедшим на пенсию миссионером из Джонсборо. Он тридцать лет проработал в Перу среди настоящих индейцев высоко в горах, а теперь частенько заезжал к нам с проповедями и показывал фотографии и слайды, на которых были запечатлены разные пейзажи этой далекой страны, где он пробыл столько лет. Помимо испанского, он еще знал один из индейских диалектов, и это восхищало меня.

Мистер Дурбин стоял в тени дерева, а мексиканцы расселись на траве вокруг него. На нем был белый костюм и белая соломенная шляпа, а его голос доносился до церкви, почти такой же громкий, как и голос старины Эйкерса, усиленный динамиком. Рики однажды заметил, что у мистера Дурбина гораздо больше здравого смысла, чем у брата Эйкерса; это свое мнение он высказал за воскресным ужином и вызвал настоящий скандал, не первый и не последний. Это был грех - критиковать своего священника, по крайней мере во всеуслышание.

Я сидел на краю скамьи, рядом с окном, так что мог наблюдать за мистером Дурбином и слышать его. Слов его я разобрать не мог, но уже знал, что по-испански он говорит медленнее, чем мексиканцы. А те трещали так быстро, что я часто поражался, как они вообще умудряются друг друга понимать. Он говорил гладко, предложения его были взвешенные, но в его испанском слышался сильный арканзасский акцент. Хотя я не имел понятия, что он там говорит, все же его речь захватывала больше, чем разглагольствования брата Эйкерса.

Ничего удивительного, что в присутствии такого количества народу утренняя проповедь была длинной, как марафонский забег. Меньше народу - короче проповедь. Большая толпа, как на Пасху или на День благодарения и на Осенний Пикник, - и брат Эйкерс ощущает прилив особого вдохновения. В какой-то момент, где-то в середине его разглагольствований, мистеру Дурбину все это как будто наскучило. И он, уже не обращая внимания на трансляцию из церкви, стал читать собственную проповедь. Когда брат Эйкерс делал паузу, чтобы перевести дыхание, мистер Дурбин продолжал свою проповедь. А когда вопли брата Эйкерса о геенне огненной и кипящей сере достигли совершенно болезненной высоты, мистер Дурбин уже отдыхал со стаканом воды в руке. Потом он уселся на траву рядом с мексиканцами и стал дожидаться сигнала из церкви об окончании проповеди.

Я тоже ждал. И убивал время, мечтая о жратве, которую нам скоро предложат, - блюда с горами жареных цыплят и галлоны мороженого собственного приготовления.

Мексиканцы поглядывали на окна церкви. Уверен, они уже решили, что брат Эйкерс сошел ума. «Не волнуйтесь, ребята, - хотелось им сказать. - Он всегда такой».

Потом мы все пропели пять строф псалма «Ибо Я сужу праведно» как благодарственную молитву. Никто не тронулся с места, пока брат Эйкерс не распустил конгрегацию, очень неохотно. Возле входа я встретил Деуэйна, и мы вместе помчались по улице к бейсбольному полю, посмотреть, не собрались ли там методисты. Конечно, они уже были там: они никогда так долго не молились, как мы.

За задней оградой поля, под тремя вязами, которые на своем веку выдержали удары миллионов «фолов», на столах для пикника, застеленных красно-белыми клетчатыми скатертями, уже раскладывали еду. Методисты так и кишели вокруг - дети подносили блюда, а дамы расставляли их на столах. Я увидел Перл Уотсон и заговорил с ней. «Брат Эйкерс все еще выступает?» - спросила она с улыбкой.

– Он только что нас распустил, - ответил я. Она дала нам с Деуэйном по шоколадке. Я съел свою в два прикуса.

В конце концов начали подтягиваться и баптисты. Послышались возгласы: «Привет!», «Где это вас носило?», «Чего это вы так долго?» Грузовики и легковушки все подъезжали и подъезжали, и вскоре парковка была забита машинами, стоявшими бампер к бамперу вдоль оград, со всех сторон окружавших поле. По крайней мере в одну, а то и в несколько во время игры обязательно угодит неточно брошенный мяч. Пару лет назад новенький крайслеровский седан мистера Уилбера Шифлета лишился таким образом ветрового стекла - Рики так здорово отбил мяч за левую ограду, что сумел заделать «хоум ран». Звук был жуткий - громкий удар, а потом звон разбитого стекла. Но у мистера Шифлета водились денежки, так что никто особо не беспокоился. Он знал, на что шел, когда парковал свою машину. Методисты в тот год выиграли у нас, и Рики был уверен, что тренер нашей команды, то есть Паппи, должен был заменить питчера в третьем иннинге.