Белый кролик, красный волк - Том Поллок

Ингрид рассказывает это совсем без эмоций, словно читает расписание поездов. Я изумленно смотрю на нее.

— «Вспомогательные реакции: слезотечение и прерывистое дыхание, в то время как зверушка задыхалась и визжала, указывают на то, что ЧБ не потеряла сочувствия к кролику во время его казни. Невероятно! Двадцать минут спустя она не выказала никаких признаков дискомфорта: вы этого хотели, значит, я этого хотела, доктор Би. Какая прелесть!»

— Ой, ну разве я не милашка? — Ингрид закрывает блокнот и со стуком роняет его обратно на пол. — Понял, в чем дело, Пит?

Вы этого хотели, значит, я этого хотела, доктор Би.

Мамины желания выгравированы на ее мозге. Мои же чувства только нацарапаны на поверхности. Представляю, как она душит своего любимого кролика. Ингрид может заплакать, когда спустит курок, но слезы не затуманят ее цель.

— Вот, — говорит она. — Ты получил ответы на свои вопросы. Теперь моя очередь. Ты знаешь свою сестру лучше, чем кто-либо другой, и именно сюда привела тебя тропа. Что-нибудь, что-нибудь из этих записных книжек, подсказало тебе, черт возьми, где она сейчас?

— Нет.

Я чувствую, как у меня горит шея, сжимается горло, и комната начинает кружиться.

— Нет?

Нет.

Вот только…

Предательски всплывает на поверхность моего мозга, несмотря на все мои попытки утопить, фраза из второй записной книжки, той, что обо мне.

…постоянное наблюдение в различных ситуациях…

Глаза Ингрид сужаются и мечутся по моему лицу, когда она пытается меня прочитать.

Блин. Не думай об этом. Думай о чем-нибудь другом.

— Пит, что это было?

Проклятье. Хм. Что делать, что делать, что делать?

Ты ничего не можешь сделать. Она читает твои мысли.

Она читает твои мысли.

Она чувствует то же, что и ты. Так представь, как наводишь пистолет на свою голову. Представь себе пулю, летящую со скоростью триста шестьдесят пять метров в секунду, и представь, как ее сплющивает до размеров десятипенсовика, когда она размозжит твой череп. Подумай об уравнении для попытки восстановить геометрию этого черепа, а затем посмейся над его сложностью. Подумай о том, как это будет больно. Подумай о звуке взрыва. Подумай о волнении в груди, о поте в глазах и о внезапном горячем пузырящемся давлении дерьма в толстом кишечнике. А теперь паникуй.

Слышишь меня, Питер Блэнкман? Не считай, не говори.

Просто паникуй.

Я делаю шаг к ней, не сводя с нее глаз. Пот блестит на ее лбу, и она дергается. Я знаю, что она чувствует то же, что и я, и если она хочет, чтобы это прекратилось, ей придется отвернуться.

Но она не отвернется нет она застрелит меня все кончено я мертв я мертв я мертв.

Она вздрагивает, но пистолет не двигается.

— Я знаю, что ты пытаешься с-сделать, — говорит она. Ей приходится выдавливать из себя эти слова.

Я ей сочувствую. Если я просто открою рот, меня стошнит. Я делаю еще шаг.

— Эт-т-то не с-сработает, — бормочет она, заикаясь. — Я-я с-с-слишком часто имела дело с-с твоим гребаным с-с-страхом. С-с-стой! — Еще один шаг, и кольцо пистолетного ствола ласково холодит мне лоб.

Я чувствую, как он дрожит. Это я дрожу? Или она?

— П-прекрати! — плачет она.

Если ты думаешь, что я могу просто взять и прекратить, Ана, тебе следует быть более внимательной.

— Я… я буду стрелять!

Не будешь. Я всего лишь винтик в механизме своей сестры, но я довольно важная персона. И не думаю, что моя — наша — дорогая мама обрадуется, если ты меня сломаешь.

Теперь пистолет определенно дрожит. Глаза Аны Блэк бегают справа налево и снова направо в бесконечной рефлекторной нерешительности.

— До свидания, Ана, — тихо говорю я.

Пистолет соскальзывает с моего потного лба, когда я разворачиваюсь, протискиваюсь в дверь и поднимаюсь по лестнице. Ноги подкашиваются на второй ступеньке, и дальше я ползу, пока занозы с голых досок впиваются мне в ладони.

Кое-как выбираюсь на улицу, встаю на ноги и тут же падаю боком на живую изгородь. Приваливаюсь к ней, тяжело дыша. Если Ана в кои веки говорила правду и подкрепление уже в пути, что ж, пусть забирают меня. Я растягиваюсь на спине на мерзлой траве и смотрю на луну.

Постепенно перестает казаться, будто в моей груди назревает кавалерийская атака, и по мере того как паника ослабевает, вновь всплывает мысль, которую я так отчаянно под ней хоронил. Фраза, невинно мелькнувшая в блокноте Белого Кролика.

Объект требует постоянного наблюдения.

После нескольких безуспешных попыток опереться на куст, чтобы принять вертикальное положение, я решаю просто перекатиться через него. Оказавшись на тротуаре, я вскакиваю на ноги, весь в крови и шипах, но не останавливаюсь, чтобы вытащить их.

Наконец-то я знаю, где находится Бел. И я знаю, что у нее на уме.

…постоянного наблюдения в различных ситуациях…

Ана Блэк не единственная наблюдала за мной.

Шатаясь, я перехожу на бег.

3
ОТКАТ

РЕКУРСИЯ: 5 ДНЕЙ НАЗАД

Мама обвела напоследок взглядом развороченную мной кухню. Она нахмурилась, наклонилась и подняла с пола, из-под завалов яичной скорлупы, мучной пыли и битого стекла, фотографию в рамке. Мама протерла рамку и поставила на холодильник, где та всегда стояла. Она одарила меня ласковой улыбкой. «Мы справимся, — говорила эта улыбка. — Я верю в тебя». Затем мама скрылась за дверью.

Несколько секунд я так и стоял, опершись на метлу, дрожа и чувствуя боль, оставшуюся после схлынувшего адреналина. Я уставился на фотографию. Это был черно-белый снимок Франклина Делано Рузвельта в момент произнесения второй инаугурационной речи. Под самим снимком была напечатана самая известная сентенция из этой речи:

«Нам нечего бояться, кроме самого страха».

Мама всегда говорила, что эта цитата ее вдохновляет.

Когда воспоминание гаснет, я слышу голос Аны Блэк, зачитывающей слова из записной книжки с описанием моей жизни. «Что касается порождения самого страха…»

Я тру глаза и подношу палец…

СЕЙЧАС

…к дверному звонку, но что-то меня останавливает. В передних комнатах не горит свет. Учитывая поздний час, в этом нет ничего удивительного, и все же…