Белый кролик, красный волк - Том Поллок

Но первого выстрела не происходит. Только труп дородного мужчины с короткой стрижкой лежит в коридоре, и моя сестра осторожно переступает через него, как через алкаша на улице.

— Боже, — бормочет она. Она бросает один взгляд на кровать и крепко обнимает меня. Сила в ее руках ощущается как основа всего. — Ты в порядке, Пит?

Я почти смеюсь над этим вопросом. Точнее, это не совсем смех, скорее короткий приступ коклюша.

— Ты поступил правильно, — шепчет Бел.

Не я. Я ничего не делал. Но не говорю этого. Я слишком стараюсь не смотреть на угол, под которым покоится мамина голова, и на кровь, прилипшую к стене сзади. Стараюсь не представлять себе траекторию выстрела, который ее убил. Стараюсь не чувствовать боли в правом запястье, которую может вызвать отдача пистолета. Стараюсь не смотреть на Ингрид, забившуюся в угол, бледную и так похожую на привидение.

Что-то щекочет мне горло сзади, потом царапает, потом впивается когтями. Я начинаю кашлять, глаза слезятся. Пот колет кожу головы и плеч.

— Я устроила пожар, — говорит Бел, и из ее глаз льются слезы.

Она сама кашляет, привычно и резко, но улыбается. Бел всегда любила огонь.

— Зачем?

— Копы. После того как 57 забрали все документы, сюда наконец вызвали полицию. Они ждут нас у входа, так что нужно уходить через заднюю дверь. Огонь должен немного их задержать, но мы должны двигаться дальше. Давай, — она тянет меня к окну и рывком распахивает его.

Холодный, свежий воздух и вой сирен обрушиваются на меня.

— Подожди, — выдыхаю я.

— Пит…

Я вырываюсь из ее хватки и бегу к Ингрид. Она все еще сидит там, где я ее оставил. Дым теперь такой густой, что впивается когтистой хваткой мне в гортань, и я задыхаюсь, но Ингрид не кашляет, а просто смотрит. Я хватаю ее за руку и тяну за собой, но она как восковая, не реагирует. На долю секунды я представляю, как ее охватывает огнем, но она не горит, а плавится, растекается по полу, как свеча.

— Ну что же ты! — кричу я на нее. Она не двигается с места. — Ты мне нужна! Двадцать три, семнадцать, одиннадцать, пятьдесят четыре!

И тут наконец она уступает. Я закидываю ее руку себе на плечи и тащу за собой. Пальцы ее ног скользят по полу, потом она спотыкается и вскоре уже шагает обычной походкой.

— Пит, где ты? — кричит Бел.

Она сидит на подоконнике, свесив ноги через край. Она манит меня пальцем, всего один раз, а затем отталкивается и падает вне поля моего зрения, и у меня на секунду останавливается сердце.

Я подтаскиваю Ингрид к окну и смотрю вниз. Бел смотрит вверх с плоской крыши менее чем в трех метрах внизу. Скошенные фронтоны падают с обеих сторон, их черепица красная, как осенние листья.

Ингрид идет первой, нежно целуя меня в щеку перед тем, как вскарабкаться на подоконник и спрыгнуть на блестящую просмоленную поверхность. Показывает мне дорогу.

Бел не сводит глаз с моего лица. Я свешиваю ноги с подоконника в нерешительности.

— Пит, все в порядке, это просто, как с бревна упасть.

— Или с крыши, — добавляет Ингрид. Думаю, она тоже воспринимает некоторые вещи слишком буквально, когда ей страшно.

Прыжок веры, Питти. Иногда в жизни только он один и остается.

Я прыгаю. Столкновение с крышей отдается болью в коленях, и меня ведет вбок, но рука Бел, теплая, сильная, уверенная, тянет меня в объятия.

— Я рядом, — шепчет она.

И она совершенно права.

В воздухе сущий хаос ветра, огня и сирен. Бел смеется с неподдельным восторгом. Она переплетает наши пальцы, и я позволяю ей, а сам переплетаю пальцы с Ингрид. Мы втроем стоим на крыше. Белый Кролик, Красный Волк, Черная Бабочка. Все трое маминых деток.

Трое.

Бел пытается оттащить меня, но я сопротивляюсь.

— Пит? — неуверенно спрашивает она. — Что случилось? У нас нет времени здесь прохлаждаться.

Я смотрю на Ингрид, которую все еще держу за руку.

— Бел? — говорю я. — Ты видишь… — Но вопрос застревает у меня в горле, навеки незавершенный.