Верховные судороги - Кристофер Бакли

— Судья Картрайт?

Голос показался ей смутно знакомым, и Пеппер разозлил сам тот факт, что звучит он в трубке именно этого телефона.

— Кто вы?

— Джо Лодато, мэм. ФБР. Мы познакомились в вашем офисе — помните? И немного поговорили перед тем, как я ушел.

— Откуда у вас этот номер?

Негромкий смешок. А, так он еще и смеется? И Пеппер почувствовала, что у нее краснеет лицо.

— Простите, мэм. Довольно смешно задавать такой вопрос агенту ФБР.

— Что вам нужно?

— Хочу попросить вас о встрече. Где-нибудь вне суда.

— Речь идет о деловой встрече?

Еще один смешок.

— Мэм, я, может быть, и не самая умная в нашем бюро голова, но все-таки не настолько глуп, чтобы клеиться к члену Верховного суда.

— Тогда почему бы вам не прийти сюда?

— Обстановка у вас, насколько я понимаю, сейчас нервная. Зачем вам еще и рыскающая по вашим коридорам горилла из ФБР, верно? На Капитолийском холме есть одно заведение, «Казенный пирог» называется, это…

— Я знаю, где это.

Они заняли кабинку в глубине зала, заказали кофе.

— Я понимаю, для вас это чувствительная тема… — извиняющимся тоном начал фэбээровец.

— Агент Лодато, — перебила его Пеппер, — с этим я как-нибудь справлюсь. Вы затащили меня в бар лоббистов посреди рабочего дня. Так в чем дело?

Агент Лодато извлек из кармана листок бумаги, в котором Пеппер мгновенно узнала исписанную замечаниями страницу ее проекта решения по делу «Суэйл».

Агент Лодато ткнул пальцем в самый верх страницы, и Пеппер увидела слова, напечатанные ею прописными буквами: «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЖОПУ».

Она застыла.

— Нет, — сказала она. — Нет. Постойте. Что-то не так. Я же это стерла.

Агент Лодато указал на правый нижний угол страницы:

— Вам знакомы эти инициалы и почерк?

Пеппер пригляделась. «ИХ». Исигуро Харо. Рядом с инициалами стояла дата.

— Мне говорили, что он ставит свои инициалы и дату на каждом прочитанном им документе.

— Не понимаю, — сказала Пеппер. — Да, я написала эти слова, но я их стерла.

Теперь ее мысли бежали наперегонки.

— Он послал мне свои замечания по «Суэйлу». Они показались мне покровительственными, надменными и я… напечатала вот это. А потом сходила в спортзал, поостыла и, вернувшись, стерла «Поцелуй меня в жопу» и напечатала…

Агент Лодато кивал — ни дать ни взять метроном.

— …и напечатала что-то вроде «Хорошо, спасибо, все поняла, отличная мысль, замечательно, все верно» и…

Голос Пеппер пресекся. Она взглянула на Лодато. «О, черт!»

— Это случается сплошь и рядом, — пожал плечами агент Лодато. — Вы думаете, что закрываете файл, а вместо этого нажимаете кнопку «Send»[103]и не успеваете опомниться, как… Я вам такие истории могу порассказать.

У Пеппер стучало в висках.

— А у вас-то это откуда?

— Мэм, — улыбнулся он. — Я агент ФБР. Работа у меня такая.

— Но вы же не можете просто-напросто взять и… это все-таки Верховный суд.

— Не для протокола — судья Харо, похоже, не пользуется у своих клерков большой популярностью.

— Ну ладно, — сказала Пеппер, — но что это доказывает?

Агент Лодато достал из внутреннего кармана пиджака еще один сложенный листок, расправил его и положил перед Пеппер на стол. Счет за разговоры по сотовому телефону. С одной помеченной желтым маркером строкой.

— Это счет, выписанный на имя некой Авроры Фонасье, — сказал Лодато. — Номер, который стоит в подчеркнутой строке, принадлежит репортеру газеты «Вашингтон таймс» — автору анонимной заметки о «Суэйле». Имя автора газета не указала, чтобы оградить его от судебного преследования, хотя, насколько мне известно, Министерство юстиции подумывает о том, чтобы отдать под суд редактора газеты, ее издателя и председателя правления директоров. Видите дату разговора? Он состоялся через день после того, как Харо прочитал и пометил своими инициалами ваше «поцелуй меня…» на его замечаниях.

— Кто такая Аврора Фонасье?

— Домашняя работница судьи Харо.

Пеппер молча смотрела на Лодато.

— Филиппинка. Очень милая, как мне удалось выяснить, женщина. По-английски изъясняется с трудом. Тихая работяга. И потому возникает вопрос: о чем она могла двадцать две минуты разговаривать по телефону с репортером, который освещает в «Вашингтон таймс» работу Верховного суда?

Пеппер устало откинулась на жесткую деревянную стену кабинки и, помолчав пару секунд, спросила:

— Что вы собираетесь предпринять?

— Как видите, мэм, я решил попросить совета у вас.

— Кто об этом знает?

— В настоящий момент только вы и я.

— Разве вы не обязаны докладывать обо всем начальству?

Агент Лодато улыбнулся:

— Обязан, мэм. Но, поскольку вы — член Верховного суда, я решил, что мне будет позволительно проявить инициативу. Начальство это одобряет. До определенной черты. Насколько я понимаю, для всех, кто работает в суде, вот-вот настанет время суровых испытаний. И я подумал: если из этого, — Лодато пододвинул два листка поближе к Пеппер, — вырастет дело, пусть им займется «Шестой зал суда».

Он встал.

— Мне всегда нравились разбирательства судьи Картрайт. Хотя, если говорить честно, теперь веры в нее у меня поубавилось, особенно после голосования по «Суэйлу»… — Он изумленно присвистнул. — Но я решил, что стоит дать ей еще один шанс. Спасибо, что уделили мне время.

Если Благгер Форкморган и полагал, что ему предстоит сражаться с другими богами юриспруденции в утонченной атмосфере, осеняющей вершину Олимпа, то теперь он обнаружил себя топчущимся по пояс в грязи и овечьем помете, которым усыпано подножие этой горы. А стоит отметить, что Декстер Митчелл, позвонив Форкморгану в ночь выборов (точнее — в четыре утра), пообещал ему нечто совсем иное.

Клиент Форкморгана сидел перед ним, то и дело меняя местами скрещенные ноги, — нервничающий, потеющий, мертвенно-бледный.

— Вот именно этого я ей не говорил, — торопливо бормотал Декстер, — по крайней мере, я почти никогда… чтобы в таких словах… черт, не могу же я помнить все, что говорил разным людям… каждое обещание, которое давал каждой группе…

Глаза Форкморгана всматривались в него из-под набрякших век — глаза сокола, наблюдающего за кротом, который ковыляет по раскинувшемуся внизу полю.