Евангелие от Джимми - Дидье ван Ковелер

— Браво! Претендент на звание Мессии обвиняется в эвтаназии, и не где-нибудь, а в Лурде — лучше не придумаешь!

Ирвин отставил трубку от уха. Звонок Бадди Куппермана разбудил его, он плохо соображал спросонья и с трудом вычленял смысл из потока брани сценариста.

— Ваша была идея послать его в эту чертову дыру! Не рассчитывайте, что я буду за вас отдуваться, Гласснер!

— Я и не рассчитываю. Я беру всю ответственность на себя и сам поговорю с президентом.

От нападок Бадди вдруг перешел к самобичеванию: если бы он поехал с делегацией во Францию, ничего, может быть, и не случилось бы. Точно так же корил себя Ирвин. Они оба отказались от поездки в Рим через Лурд из соображений деликатности: первый, будучи евреем, не хотел выглядеть опекуном Джимми в глазах католических властей, второй же боялся, что повредит святому месту, если, паче чаяния, умрет там — одиннадцать часов полета — не самое разумное при опухоли мозга.

— Что теперь будем делать? — спросил Бадди, немного успокоившись. — Ладно, родственникам заплатили, свидетелям тоже, больнице сделали пожертвование, в этом плане можем не волноваться: история не просочится в Рим. Но мы не можем ни оставить Джимми там, ни везти его в Ватикан в таком состоянии.

— Как он?

— А вы как думаете? Энтридж хотел попробовать лечение сном — он отказался. Не разговаривает, никого не хочет видеть. Епископ рвет и мечет, не знает, какой измыслить предлог, чтобы отсрочить экзамен… Вдобавок отклики из Ватикана самые благоприятные: один кардинал лично позвонил ему и сообщил, что досье рассматривается аж в папской Академии наук… Победа была так близка, черт побери! Ну, что делать, везти его обратно в Америку?

Ирвин попросил час на размышление. Повесив трубку, он взглянул на будильник, принял душ, оделся и с бьющимся сердцем набрал номер Французского банка. В секретариате директора по денежному обороту его заставили долго слушать музыку. Печаль прелюдии Баха брала за душу. Прижавшись лбом к окну своей гостиной, похожей на зал ожидания, Ирвин смотрел на Потомак под белым светом фонарей и представлял себе, сколько мертвых рыб проплывает через богатые кварталы Вашингтона.

— Да? — услышал он голос сына.

— Здравствуй, Ричард. Я не помешал?

— Слушаю тебя.

— Как ты поживаешь?

— У меня совещание.

— Извини. Я только… В общем, я хотел спросить, ты еще поддерживаешь отношения с твоим другом Жеромом д’Эрманвилем?

Ровно через три секунды Ричард Гласснер ответил:

— Я соединю тебя с моей секретаршей, она поищет его координаты. До свидания.

— Ты мог бы спросить, как мои дела, — не удержался Ирвин и тут же пожалел о своем язвительном тоне: Ричард ведь не знал о его опухоли.

— А что, с тобой что-то случилось?

— Нет, нет, — поспешно заверил Ирвин.

— Я выясняю отношения с Брюсселем, перезвоню тебе позже.

Сын отключился. Ирвин знал, что он не перезвонит. Он присылал открытку на Новый год, ящик вина на день рождения. У него было много работы, ответственная должность, масса обязанностей, семья, женщины, лошади. Он, Ирвин, был лишь давно сгинувшим и виноватым отцом. Позвонить ему, чтобы узнать телефон бывшего однокашника, ныне бенедиктинца в какой-то обители в Альпах, вряд ли было удачным шагом для попытки сближения. Ричард, убежденный атеист, так и не простил ему, что он четыре года назад забрал мать из больницы, где ей пытались продлить жизнь: паломничество в Лурд с его жарой и толпой ускорило конец.