Без любви жить нельзя - Наталья Горбачева

— Поторопитесь, он еще должен быть в алтаре…

В автобусе все уже сидели на своих местах. Матушка вручила мне микрофон, сорок пар глаз устремились на меня.

— Дорогие… Спасибо вам… — запинаясь, начала я. — Ваше духовное воодушевление, особенно наших дорогих бабушек и прабабушек, помогло мне в том, чтобы решиться на одиночное плавание… Без вас я бы, наверно, не смогла!

— Не надо нас хвалить! — донеслось с последних рядов. К этому присоединились другие голоса. — Не хвалите, а то возгордимся! Старцы не советуют…

— Услышав похвалу себе, вспомни свои недостатки, говорил святитель Филарет, — вдруг вспомнила я. — Знаете, в школе бывают отличники. Их сначала все хвалят, хвалят… А в жизни потом им бывает тяжело: захваливают ребят до того, что они начинают верить в свое превосходство. Нам, двоечникам в духовной жизни, почему похвалу не принимать? Двоечник радуется, когда его похвалят хотя бы за тройку! Так нормально?

— Нормально! — захлопали в автобусе. — Ждем рассказа, как вы побывали у Марии!

— Если Бог даст… Помолитесь, чтобы с пользой сходила.

— Помоги, Господи! — дружно закричала группа.

Через пять минут автобуса и след простыл.

Я вернулась в пустой кафоликон, села в стасидию… Всё равно не хочется никуда идти, пронеслось в голове, тут посижу… Но через несколько минут появился служитель, который стал делать знаки, что храм закрывается.

— Абуна Михаил, где? — спросила я. — Абуна Михаил…

Служитель махнул рукой непонятно куда, но уточнил:

— Абуна Михаил алтар…

— В алтаре?

— Алтар, алтар… — повторил он.

— Спасибо, спасибо…

Наверно, абуна услышал наш разговор и сам вышел навстречу. Я сложила руки для благословения:

— Евлогитэ´! — робко, впервые произнесла я греческое «благословите» с неправильным ударением.

Священник в облачении с улыбкой благословил и повернулся, чтобы уйти.

— Простите! Евлогитэ´… Ключ от кельи Иоанна Лествичника можно?

Абуна не понимал. Не зная, как назвать преподобного по-гречески, я стала изображать, будто карабкаюсь по лестнице:

— Джон, Джон… Уou understand? Понимаете? Джон Лествичник. Give me the key, — мои эмоции били через край, но слов не хватало.

— О! John Climacus, ωάννης της Κλίµακος… — наконец понял абуна. В моем бедном мозгу два раза кликнуло Климакус. — Паспорт.

— Паспорт? Зачем? А… Конечно… — вынув из сумки, передала священнику паспорт.

Через некоторое время абуна вручил мне вынесенные из алтаря старинные ключи весом килограмма полтора. Проводник-бедуин по имени Калаб ждал за воротами монастыря, откуда и началось мое новейшее паломничество. Конечно, оно не было похоже на древний, часто трагический путь пилигрима. В сумке бутылка воды, половина дороги — асфальтированная, ангажированный проводник. И при том — свобода! Это сладкое слово — свобода! На целые сутки! На Синае! Ехавшие в автобусах паломники-туристы казались мне теперь точно сидящими в клетке.

Хорошо, что я споткнулась о камень, в кровь сбив палец, не то вознеслась бы от восторгов на небо и разбилась бы. А так — только прихрамывала.

Перекидываясь несложными русскими предложениями с Калабом, мы добрались до бедуинского поселка на равнине, где раньше был стан ветхозаветных евреев, а теперь жила обслуга монастыря. Я предполагала увидеть экзотику: палатки, рядом с которыми загоны для скота, кипящие котлы, чумазые дети. Но несколько улиц сплошь состояли из домов простейшей архитектуры: камень на камень, кирпич на кирпич, но с водопроводом и балконами, увитыми цветущими лианами, на крышах — тарелки антенн. А вокруг — горы… горы… горы… Ночью бывает очень холодно, днем невыносимо жарко. Интересно, как бедные бедуины выдерживают это однообразие? Калаб вдруг ответил на мой внутренний вопрос, не чудо ли?

— Бедуинчики не любят ехать из Синая — там скучьно…

Вероятно, завидев нас из амбразур-окошек, несколько мужчин один за другим выходили на балконы, на улицу, приветствуя и приглашая в дом. Калаб, вероятно, отвечал, что мы торопимся, тогда нам делали приглашение зайти на обратном пути. Из одного дома вышла женщина, оказалось, мать моего проводника. Переговорив, она вынесла из дома какой-то пластырь и наклеила на мой палец. Часто-часто замахала руками, когда я предложила ей деньги.

— Нет, нет… Гость, нельзя, после будем чай-кофе… — перевел ее жест Калаб.

Зашли мы в бедуинскую лавку, тут была беда: продавался батат, зеленый перец и какие-то в фантиках фундыки-мундыки, как говорила Анна Вячеславна, то есть сладкая дребедень. Небогато. Батат — тоже сладкий, может, у Марии диабет, а перец — он и на Синае перец. Только очень большой. Я купила восемь перцев, которые потянули почти на три килограмма, и почувствовала себя ученицей, направляющейся к настоящей амме, то есть матери-пустыннице. И страшно вдруг стало — что-то она скажет, ведь, наверно, прозорливая. Мария, как сказала монахиня Р., может к посетителю вообще из своего домика не выйти. А если она не выйдет… значит… Что значит? И залепили голову всякие мысли-страшилки. И как я буду объяснять отшельнице свою проблему на английском, когда по-русски сказать быстро трудно. Зачем только поддалась на уговоры матушки Р. Сейчас сидела бы себе спокойно в автобусе, уже к границе подъезжала бы… Но вспомнила, что внезапную смуту в душе сеет бес. Как с ним бороться? Иисусовой молитвой. Но лучше смириться с обстоятельствами и просить у Бога помощи. Господи, приму от Марии всё, что она скажет и сделает, и если ничего не скажет и не сделает — тоже приму. Помоги, Господи, успокоиться.

Поселок мы миновали, асфальт кончился, дорога превратилась в еле заметную тропинку в ущелье между двумя грядами гор. Иногда тропинка совсем терялась среди камней, бедуин частенько убегал вперед и откуда-нибудь сверху кричал: право, лево! Проводник называется… Самой приходилось идти очень аккуратно. Спуск-подъем, спуск-подъем, прохладно в тени, жарко на солнце. От напряжения пот шел градом. Хорошо еще, что раненый палец от бедуинского пластыря перестал болеть.

— Сколько еще идти? — задыхаясь, кричала я.

— Недолго-недолго, — каждый раз слышала в ответ.

— Другое можешь сказать? — рассердилась я.

— Немецкий, польский, сербский, английский, арабский, еврейский, какой хочешь? — невозмутимо спросил бедуин. Был он в горах как рыба в воде и, конечно, не понимал моих страданий от движения по очень пересеченной местности с резкоконтинентальной погодой.

— Хорошо, что я ночью не поднималась на гору… — пожаловалась я.

— Да, хорошо. Бил бы капут! — ответил Калаб.

— Кто бил?

— Капут.

Тут я невольно рассмеялась. Нет, бедуин мой знал, что тяжела дорога для бледнолицей европейки…