Из Африки - Карен Бликсен

Возможно, Еза и познал радость, но длилось это недолго; из-за новой жены его мирному проживанию на ферме пришел конец. Спустя месяц после свадьбы она сбежала от него в Найроби, в казармы к солдатам-африканцам. Еза клянчил у меня однодневные отгулы, чтобы ходить за ней и приводить назад. Вечером он действительно приводил ее за руку. В первый раз он удалился, полный рвения: он приведет ее как послушную жену. Позже он уходил за ней, заранее предчувствуя скорое посрамление.

— Зачем ты ходишь за ней, Еза? — вразумляла я его. — Оставь ее в покое. Она не хочет больше с тобой жить, так что из этого не выйдет ничего хорошего.

Но Еза не захотел смириться. Постепенно он был вынужден понизить стандарты своих ожиданий и ограничиться тем, чтобы попытаться вернуть стоимость жены в денежном выражении. Слуги смеялись, провожая его, и говорили мне, что он вызывает хохот и у солдатни. Однако Еза никогда не обращал внимания на чужое мнение, а сейчас и подавно не был способен опомниться. Он упорно ходил за своей собственностью, как за заблудившейся коровой.

Как-то поутру Фатома сообщила моим слугам, что Еза захворал и не сможет готовить, но назавтра поправится. Под вечер того же дня слуги пришли ко мне с вестью, что Фатома пропала, а Еза отравлен и умирает. Я вышла и увидела, как они выносят его на пятачок между своими хижинами. Было ясно, что его часы сочтены. Ему дали какого-то туземного яду, вроде стрихнина; он долго мучился у себя в хижине, на глазах у хладнокровной жены-убийцы; поняв, что дело сделано, она скрылась.

По его телу еще пробегали судороги, но он все больше холодел и выглядел, как труп. Его лицо изменилось, с посиневших губ стекала пена вперемешку с кровью. Фарах как назло уехал на машине в Найроби, поэтому я не смогла отвезти Езу в больницу, хотя все равно вряд ли рискнула бы его туда везти: ему уже ничего не могло помочь.

Перед смертью Еза долго не сводил с меня взгляд, хотя не знаю, узнавал ли он меня. Вместе с последней искрой сознания в его темных, как у зверя, глазах умирала эта страна, с которой мне всегда хотелось породниться, былой Ноев ковчег, где вокруг пастушка, сторожившего отцовских коз, резвилась всевозможная дичь. Я держала его руку — человеческую руку, сильный и хитроумный инструмент, сжимавший оружие, сажавший овощи и цветы, даривший ласку; эту руку я обучила готовить омлеты. Какой сам Еза считал собственную жизнь — удачной или зряшной? Трудно сказать. Он брел по своей извилистой тропинке, многое пережил и всегда оставался незлобивым.

Вернувшись, Фарах постарался предать его земле с соблюдением всех обрядов, поскольку умерший был правоверным магометанином. Вызванный из Найроби мулла прибыл только вечером следующего дня, поэтому похороны состоялись в темноте, под Млечным Путем, при свете фонарей траурной процессии. Могила была вырыта, по мусульманской традиции, под большим деревом в лесу. Мариаммо заняла место среди плакальщиц и оглашала ночь скорбными завываниями.

Мы с Фарахом держали совет, как поступить с Фатомой, и решили оставить все, как есть. Фараху претило отдавать женщину в руки правосудия; из его слов я поняла, что закон магометан не возлагает на женщину никакой вины. Ответственность за ее поступки несет муж: он платит штраф в случае, если она причинит кому-то ущерб, как если бы это было неразумное поведение его лошади. Что происходит, если лошадь сбрасывает седока и затаптывает его насмерть? Фарах был готов признать это печальным несчастным случаем. В конце концов, у Фатомы имелись основания жаловаться на свою участь, поэтому сейчас ей можно было позволить жить по ее собственному усмотрению, то есть в казармах Найроби.