Разоблачение Тисл Тейт - Кейтлин Детвейлер

– С тобой останутся все воспоминания обо мне. И все воспоминания твоего папы. Это уже больше, чем порою остается другим.

– Но я хочу еще и новых воспоминаний.

– И я. Но запомни самое важное: идеальной матерью меня не назвать, но я всегда тебя любила и всегда буду любить. Я верю всем сердцем, что на этом наша история не заканчивается. Будет что-то новое. Когда-нибудь. Когда настанет нужный момент. И у нас с твоим папой тоже много всего вереди. Прошу тебя, обнимай его вместо меня каждый день. Говори, что любишь его. Будешь это делать?

– Да. – Мэриголд обняла маму еще сильнее, стараясь запомнить все ощущения этого момента: как их руки и бедра идеально ложатся в общий силуэт, как ее подбородок уютно укладывается в изгиб маминой шеи. – Я буду помнить, что ты любишь нас, – сказала Мэриголд, – если ты пообещаешь всегда помнить, что я тебя простила. Что даже, если ты не была идеальной, для меня ты была совершенно идеальной мамой.

– Я буду помнить, – ответила Вайолет и тоже заплакала. – Я всегда буду это помнить.

Только напечатав последнее слово, я замечаю, что рыдаю в голос и слезы капают с подбородка прямо на клавиатуру. Мэриголд прощается со своей мамой, и это очень похоже на мое собственное прощание с моей, и чудовищную важность этого момента пока сложно даже осмыслить. Я вскакиваю с кресла, распахиваю окно. В комнату врывается холодный воздух, и я глубоко вдыхаю его, закрыв глаза. Прохлада не просто приятна, она мне необходима. Сейчас гораздо холоднее, чем в последний раз, когда я выходила на улицу; такое ощущение, что я моргнула – и на землю упала зима. А впрочем, уже наступил декабрь, так ведь? Получается, мы с папой забыли про День благодарения. Или по крайней мере забыла я, а папа и Миа не хотели меня беспокоить. В любом случае мы обычно праздновали его с семьей Лиама. Возможно, папа решил, что будет слишком тяжело заводить новую традицию в этом году. И он был прав.

Я оборачиваю шею шарфом и оставляю окно открытым. Я снова сажусь за стол, сохраняю документ и закрываю его, потому что пока не знаю, что делать дальше. Камера все еще работает. Она видела все: и то, как я печатаю, боясь дышать, и мои рыдания. Еще несколько месяцев – да что месяцев, даже недель – назад я страшно стеснялась бы такого поведения. Я бы щелчком прервала запись, удалила бы файл и начала бы заново, вернув себе самообладание. Но я уже не та Тисл. И я еще не закончила.

– Значительную часть моего детства папа был подавлен. Так он переживал горе, это было совершенно нормально и ожидаемо. Конечно, ему должно было быть грустно. Он потерял любовь всей своей жизни и оказался перед необходимостью в одиночку воспитывать маленькую дочь. Но я подумала, что смогу облегчить его страдания. Я подумала, что, если позволю ему опубликовать эту книгу, он добьется успеха, которого заслуживает, и заработает так необходимые нам деньги, что так я осчастливлю его навсегда. Я решу все наши проблемы. То, что я сделала, неправильно. Это безнравственно. И к тому же это ничего не изменило. Я не психотерапевт. Такие вещи не решаются никаким волшебным образом.

Я делаю глубокий вдох. Мне нужно еще столькому научиться. И папе тоже. Мораль этих историй: не всегда можно бороться в одиночку. Иногда битва бывает слишком сложной.

– Простите меня. Мне противна мысль о том, что я всех обманула. Но я сделала то, что, по моим ощущениям, должна была сделать, чтобы снять часть груза с папиной души. Я не ожидаю, что вы меня простите, я просто хочу, чтобы вы задали себе следующий вопрос: «На что вы готовы были бы пойти ради людей, которых любите?» Ответ может вас испугать.

Вот и все. Я сказала все, что было на душе. Я хватаю телефон и выключаю камеру. Не знаю, что дальше, что теперь произойдет. Моей задачей было закончить книгу, и я это сделала. Поэтому я предпринимаю единственное разумное действие: я падаю на кровать и натягиваю на голову одеяло, чтобы отгородиться от всего остального мира. И засыпаю.