Потерянные мемуары Джейн Остин - Сири Джеймс

Однако вскоре я обнаружила, что Саутгемптон, с его руинами древнего замка и старыми домами, к которым модно стало пристраивать эркеры, несомненно, весьма живописный и приятный городок. Он располагался в устье реки Итчен, в месте слияния двух крупных потоков, в окружении средневековых стен и прогулочных дорожек у моря, и идеально служил целям Фрэнка, который часто заходил с кораблем в Портсмут. К тому же город находился в Гемпшире, всего в двадцати трех милях от Стивентона.

Вскоре были отданы необходимые распоряжения. В марте 1807 года мы наконец переехали в арендованный дом на углу Касл-сквер и наняли двух служанок и кухарку. Дом нуждался в некотором ремонте, зато обладал прелестным садом и с одной стороны примыкал к старинной городской стене. Вершина стены, на которую можно было подняться по лестнице, оказалась достаточно широкой для прогулок. Оттуда открывался восхитительный вид на реку с деревянными набережными.

Примерно в то же время, что мы въехали, Фрэнк получил очередное назначение и стал командиром корабля «Сент-Олбанс». Полагаю, брату служило немалым утешением, что, пока он готовил корабль к дальнему плаванию, мы оставались с Мэри, заботясь о ней и ее новорожденной дочери.

Как бы я ни была благодарна за временное пристанище и как бы ни радовалась обществу своей семьи, я вскоре обнаружила, что в столь многочисленной компании, ограниченной рамками одного городского дома, жить довольно тяжело. Особенно это чувствовалось, когда нас посещали гости, как в тот памятный день в конце июня, когда в город прибыл Генри.

Вообразите себе сцену, если желаете: мы ввосьмером собрались в гостиной, расположившись на софе и разномастных креслах. Щеголеватый Генри в светло-коричневом вечернем костюме читал газету. Матушка, Кассандра и Фрэнк, вернувшийся на крестины дочери и наслаждавшийся последними днями жизни дома, усердно плели бахрому для занавесок. Мэри держала на руках малышку Мэри-Джейн, которой исполнилось уже два месяца. Я сидела за маленьким письменным столом красного дерева, отцовским подарком на девятнадцатилетие и самым ценным моим имуществом, и сочиняла письмо.

— Хорошо выглядишь, Фрэнк, для потрепанного непогодой старого морского волка, — насмешливо произнес Генри.

— Потрепанного непогодой, как же, — криво улыбнулась Кассандра. — Наш Фрэнк молод и красив, как всегда.

— Если тут кто-то и потрепан непогодой, так это я! — воскликнула матушка. — Смею заверить, в жизни не видела столь жаркого июня. Я совершенно больна. Не могу спать, в горле и груди печет, и аппетит совершенно пропал.

Поскольку за ужином матушка съела почти половину вареного цыпленка и большой кусок яблочного пирога, я нашла ее заявление весьма неожиданным.

— Очень жаль, что вам нездоровится, мама, — сказала я, оторвав взгляд от письма и подавив зевок, поскольку тоже спала неважно: плач ребенка полночи не давал мне сомкнуть глаз. — Возможно, вам станет легче, если вы приляжете.

— Слишком жарко, чтобы ложиться, — сварливо откликнулась матушка, не отрываясь от вязания, — и я не смею позволить себе ни минутки отдыха, зная, сколько работы еще предстоит.

Матушка была среднего роста, хрупкая и худощавая, с красивыми серыми глазами, темными волосами, еще не утратившими свой цвет, и аристократическим носом, которым весьма гордилась и который имела удовольствие передать своему потомству. Женщина смышленая, живая и яркая, она, однако, страдала рядом расстройств, которые врачам не всегда удавалось распознать.[7]

— Фрэнк, расскажи, как поживает корабль ее величества «Сент-Олбанс»? — осведомился Генри, желая сменить тему.

— Он находится в добром здравии и готов на следующей неделе отправиться к мысу Доброй Надежды, а оттуда дальше, в Китай.

— В Китай! Мы воюем с Китаем? — с тревогой спросила Мэри.

— Нет, дорогая. Наш долг — сопроводить и защитить торговый флот.[8]

— Слава богу. Надеюсь, никаких битв поблизости не случится. Аккуратнее с узлами, дорогой. Узлы надо делать на равном расстоянии, а бахрому — равной длины.

— Мои узлы превосходны, Мэри, — невозмутимо возразил Фрэнк. — Я слышал, в определенных кругах говорят, будто мое умение вязать узлы бесподобно и на этом поприще равных мне во флоте не найти.

— Подобное могла бы сказать разве что твоя матушка, — ответила Мэри.

— И скажу, — гордо подтвердила та. — У Фрэнка всегда были золотые руки, а время, проведенное в море, прекрасно подготовило его к данному занятию.

— Осмелюсь сказать в этой связи, — произнесла я, — что Фрэнк вяжет узлы на бахроме для занавесок лучше всех известных мне мужчин.

Все засмеялись.

— И делает это без всяких неувязок, — хихикнула Марта.

— Я вполне уверена, — добавила матушка, — что в жизни не связывалась с другим столь одаренным мужчиной.

Последовал еще один взрыв веселого смеха, и беседа продолжалась в подобном ключе еще некоторое время, пока я пыталась излить слова на бумагу.

— Чем ты так занята, Джейн? — внезапно спросил Генри. — Надеюсь, это новый роман?

— Нет. Всего лишь письмо к Фанни.

— Ты без конца пишешь письма, — заметила Мэри, нежно покачивая на руках уснувшего ребенка. — По-моему, ты пишешь больше писем, чем все, кого я встречала.

— Сочинение писем — достойное занятие, — парировала я, обмакивая перо в чернильницу. — Полагаю, нет ничего столь приятного, как получение замечательного письма, полного интересных новостей.

Кассандра взглянула поверх бахромы и скупо кивнула.

— Когда мы с Джейн в разлуке, не знаю, что бы я делала без ее постоянных посланий.

— Мне и самой порой приятно усесться за письмо, — вставила матушка, — но, честно говоря, когда выдается свободная минутка, я предпочитаю трудиться на ниве поэзии.

— В детстве мы все обожали ваши стихи, мама, — искренне ответила я.

— Вы подлинный талант, матушка, — добавил Генри, — Особенно хорошо стихотворение, которое вы сочинили в Бате после благополучного выздоровления под присмотром мистера Боуэна.

— О да! — воскликнула Марта.

В тот же миг, поймав взгляд Кассандры, она отложила рукоделие, и обе весело прочли в унисон:

«Из номера четыре почтенная мадам

Никак мне не сдается, крепка не по годам.

Так кто же мне мешает прибрать ее к рукам?» —

Смерть вопрошает в разочаровании.

Что ж, объясню, подруга, в чем мой секрет сокрыт,

Что жить мне помогает и так тебе вредит: