Наши друзья Человеки - Бернард Вербер

– ...Погоди, дай мне догадаться. Кто первым утром занимает ванную?

– Нет. Пультом от телевизора. Вот основной показатель превосходства в супружеской паре. «Управлять телевизором» – значит определять распорядок всего вечера. Когда мужчина отказывается от этого – он теряет все.

– Все мужчины с великими теориями о женщинах – всего лишь мужчины, которые женщин боятся.

– Это правда. Я боюсь женщин. Но я и мужчин боюсь. Я – мизантроп, и горд этим.

– Еще одно мудреное словечко.

– Мизантроп – это тот, кто не любит людей в принципе.

На лице Рауля появляется презрительная усмешка:

– Да, я не люблю людей. Я не люблю нервных жителей города и не люблю деревенщину.

– Ну, так тебе должно быть здесь хорошо!

– Я пытаюсь быть последовательным в своих поступках. Я не люблю политику – я не голосую. Я не люблю детей – у меня их нет. Я не люблю собак – я их не завожу. Я не люблю телевизор – я его не покупаю. Я не люблю цирк – я туда не хожу.

– Ну, а что же ты именно любишь?

– Я люблю... не кататься на лыжах зимой. Я люблю... не тесниться на пляже летом. Я люблю не стоять в пробках в час пик. Я люблю быть равнодушным к результатам футбольного матча с участием команды моего родного города. Я люблю не покупать подарки на Рождество в переполненных магазинах. Я люблю уклоняться от обязанности надираться шампанским на Новый год.

– С тобой, должно быть, не так-то весело проводить время.

– Я не люблю постоянно улыбаться и смеяться, делая вид, будто у меня все в порядке. Я не душа компании, это точно, но я и не притворяюсь, что я счастлив. И, поскольку я трезво оцениваю окружающий меня мир, вечером я прекрасно засыпаю без спиртного, без снотворного, без наркотиков, без транквилизаторов, без всех этих вещей, которые помогают выносить окружающих, а себя считать счастливым.

Саманта размышляет.

– А я, я люблю... кучу вещей. Я люблю свою семью, маму, она готовит такую вкусную лазанью с анчоусами и брокколи, дядюшку Пепперони, он вечером у печи для пиццы рассказывает нам истории о нашей родине. Люблю тетушку Наталию, которая, вот уж точно, в выражениях не стесняется. Люблю смотреть, как моя кузина Тициана танцует, люблю, когда Эмилио играет на гитаре и когда Луиджи аккомпанирует на бандонеоне[2]. Люблю запах поджаренного в оливковом масле лука, люблю рагу с майораном, которое кипит и пузырится в котелке. Люблю неприличные шутки Эмилио, от которых краснею. Люблю моих тигров, хотя они и не всегда в хорошем настроении. Люблю зрителей, которые платят за то, чтобы меня увидеть, люблю этих наблюдателей, которые, может быть, на нас смотрят. Люблю Бога, который на нас смотрит уж точно.

– Вы живете в очень размеренном мире.

– Я люблю мое детство. То время, когда я набивала себе синяки на коленках и играла в шарики с ребятами из зверинца. Когда смеялась, как сумасшедшая, впервые увидев какашку слона. Люблю короткие минуты зрительских аплодисментов после моего номера. Даже, если они аплодируют вяло, даже, если и зрителей всего десяток, меня опьяняет каждый хлопок. Это мой наркотик, мое успокоительное. И я тоже очень хорошо сплю по ночам.

– Блаженны нищие духом, ибо им принадлежит царствие небесное.

– Ты плюешь на себе подобных потому, что не можешь их понять. Ты просто трус.

– Человек в принципе трусливое животное. Я знаю это, я вижу своих мышей, хомяков, кроликов. И меня всегда восхищали то самоотречение и мужество, с каким они терпят наши пытки. Когда я заставляю их страдать, я не могу не уважать их...

– Уж не хочешь ли ты сказать, что преклоняешься перед своими жертвами!

– Они стоически переносят боль. Я видел, как белые лабораторные мыши убивали своих малышей, лишь бы избавить их от наших опытов. Они все понимали. И старались уменьшить боль тех, кого любили. А мы... Да взять хотя бы нас с вами! Как мы себя ведем: то паника, то споры.

– Это ты...

– А вы, вы замужем? Она колеблется.

– Я жду встречи с мужчиной моей жизни.

– С прекрасным принцем! Когда вы сказали, что верите всему, о чем говорят в новостях, я нашел это... наивным. Когда вы сказали, что верите в Бога, я нашел это... трогательным. Но когда вы говорите, что верите в прекрасного принца, я нахожу это...

– Глупым?

– Редким. Откуда вы взялись? Честно говоря, я думал, что такие экземпляры уже давно вымерли.

– Тебе отрезать язык, да?

– Как они милы, мечты простушки.

– А я знаю, что он ждет меня где-то. И однажды я его встречу. Мы поженимся и у нас будет пять... нет... не пять... (решительно)... да, пять детей.

– А как вы его узнаете, мужчину вашей жизни?

– По первому поцелую...

– Как в истории про лягушонка, который превратился в принца после поцелуя?

– Именно так.

– Вы, наверное, уже проверили немало народу, я думаю?

– Пока ни с кем ничего «волшебного» не было.

Вид у Саманты мечтательный.

– А что такое «волшебное» должно произойти?

– ...Этого не опишешь, – отвечает она возбужденно. – Это сразу почувствуешь. Ты как будто вся раскроешься ему навстречу. И огромная волна тебя подхватит и понесет куда-то.

– Да, вот-вот! А через год он на вас уже и не смотрит. И начнет борьбу за пульт.

– Только не он. Он будет выше мещанства.

– Представляю ваши любовные игры. Во время циркового номера вы их соблазняете дикарским костюмчиком. После представления они воркуют. Красуются. Распускают перья, а вы выбираете.

– Нет, обычно все происходит в ночном клубе.

– Я забыл. Новый ритуал выбора партнера. Все совершается в темноте, чтобы нельзя было как следует рассмотреть внешность партнера. И в шуме, исключающем всякую возможность поговорить.

– Я люблю танцевать! Ну и что? Ничего в этом нет плохого.

– А потом мы удивляемся, почему мы вырождаемся. Это надо видеть, как люди выбирают друг друга. В темноте и грохоте. Дарвинизм наизнанку: совокупляются и воспроизводятся самые убогие.

– Иногда по ночам я вижу его во сне. (Медленно садится по-турецки.) Он красивый. Высокий блондин с голубыми глазами, он играет на пианино и...

– ...снимается в рекламе зубной пасты.

– Ты завидуешь, потому что твоя жизнь не удалась.

– А вы предпочитаете быть счастливой в своих мечтах?

– Твоя единственная радость – разбивать мечты других.

– Заметьте, я вас отлично понимаю. Я тоже хотел бы быть наивным, это, должно быть, очень успокаивает.