17 рюмок - Эна Трамп

и два прошло, сколько-то прошло, я вернулся. Промышленным альпинистом не стал (мужики ремонтировали мосты), но нехитрые операции освоил. За отчетный период в бригаде произошли перемены, встретил я их равными (здесь называли их «политеховские», все закончили один тамошний институт. Такой постановки вопроса «шо там у хохлов» еще не было). По ходу из наиболее авторитетного вылупился свой «бригадир»; самый захудалый стал «менеджером» — для заработка удобнее. Видимо, мне это не понравилось. На зиму компания распадалась, отправлялись к бабам с подросшей детворой. Сколько можно по чужим хатам ошиваться — потянуло назад. Неприятно думать, что с той стороны, где я есть, к ним прилетает. А обратно? Скоро будет и здесь. Неприятно, что от них прилетало на Донецк.

Компьютер стоит; попробовал возобновить старые связи, редактура + переводы. Получалось не густо. Филология отступничества не прощает. Младенец возмужал, и чету я вышиб; сколько-то пытались сосуществовать: их это не устроило. Меня тоже. Наступил 2010 год, Москву заволокло дымом, а ко мне вселилась женщина с четырьмя детьми.

Это был последний поворот, крайняя точка скачкообразных метаний. Так я думал. Как будто сразу, одним моментом родить четырех: от 17 до 10 лет. Оказывается, можно махом наверстать всё упущенное. — Ошибся.

Вот вся моя жизнь.

. . .

— Что ты слушаешь? Пошлость…

— Кримсон — пошлость?

— Ту-ту-ду-дуууу… Соплежуй, еще, в пару, «Американ Прэйер» — Адажио Альбинони в двух четвертях.

— Что ты имеешь против «Американ Прэйер»?

— Таратайка, как у мажоров, — а слушать нечего, — он перебирал пластинки.

Музыкальный центр я купил на бабкины деньги после ее смерти. Проигрыватель + кассетник, + усилитель с колонками. Деньги кончились.

— Нету вкуса, так классику слушай.

— Я бы тебя послушал, — примирительно сказал я.

Он наконец выбрал, бережно вытряхнул, держа за края. Опустил иглу.

— Я видел такие пластинки, их десять выпустили. Этот — самый лучший. Откуда у тебя?

— У меня, ты думаешь, уже не может быть ничего по твоему вкусу.

Спиклед Рэд — черный — брякал на пианино, напевая, как будто разговаривая. Прямо здесь. Вот что значит качественная аппаратура.

— Всю жизнь так мечтал. У меня в параллельном классе был пацан, задрот такой. Учился в музыкалке. Я к нему приходил тыкать клавиши. Пока родители не выгнали, уже с его упражнений тошнило. Нас все боятся и ненавидят.

— Почему ты не занимаешься на гитаре? Сам говорил, шесть часов в день…

Он повернулся.

— Ты у меня видишь гитару?

— Я и говорю, почему…

— Ну и всё.

— Да не всё. Давай тебе куплю. У меня деньги есть.  

— Квартиру ты мне тоже купишь?

— Живи здесь.

— Хорошо, только ты уйдешь. Мне с женщинами трахаться надо.

— Ну это да. Не подумал.

После бабкиной смерти я начал копить. Жадный был до денег.

Он расхаживал по комнате, как будто примеряясь: по чему ударить. Трезвый был. Может, с похмелья. Я тогда такой вещи не знал, хотя с девками с курса мы весело нажирались. Никто столько не пьет, как филологи. Даже три фри к выпуску ко мне потеплели, спрашивали, пойду ли я в аспирантуру. Я отвечал «не знаю».

— Чаю дай.

— С собой? Или здесь попьешь?

Он медленно на меня посмотрел.

— У меня никого нет, кроме тебя, на всем белом свете. Ты это знаешь?

— Предполагаю. — Я постарался удержать лицо, хотя опешил до полного изумления. Правда, хоть с квартиры беги.

— И никогда не было. Никто ни разу за меня не вписался.

— Ты манипулятор.

— Что-что?

— Знаешь, такая сказка. Лежит лиса на дороге. Мужик ехал, увидел. Ой бедная лисичка, давай я себе воротник сделаю. Лиса ему всю рыбу с воза повыкидывала.

Он вроде бы вздрогнул. Мне его не было жалко.

— В чем смысл жизни?

— В справедливости.

— Это как?

— Ну, вот, видишь, в которую сторону корабль клонится? Встать на ту сторону.

— Это тогда будет равновесие.

— Можно и так сказать.

— И где в этом смысл?

— Как объяснить, если не чувствуешь? Я так чувствую.

Он подумал, потом наклонил голову. Сел. Как будто чуть-чуть успокоился.

— Ты, знаешь что, работал? Вот и иди работай.

— А ты?

— Мне, слышь, с календарем очень повезло — у бродяг всегда, представьте, красное число. Дай бумагу и карандаш.

— Письмо писать будешь?

— Ага. Тебе. Ответ на то, которое ты мне не написал.

Через полчаса хлопнула дверь. Я встал от компьютера. Вышел в кухню — чаю заварить, бумажка валяется на столе, полюбопытствовал — может про космос чего. Нет, пусто. И с обратной стороны — пусто.

. . .

Высокая, в рваных колготках. Один раз ко мне приперлись, пьяные оба. И он ее у меня побрил налысо. Моей старой бритвой, лет пять лежала. Не припомню, чтобы она — Кира, вспомнил, — произвела хоть одно слово, хихикала невменяемо. Самое место ей было в дурдоме. Через несколько лет встретил одноклассника с бабой — цивильная, при косметике, стрижка форсовая, сразу не узнал. Город у нас маленький: все компании наперечет.

. . .

— Всегда на стороне проигравших?

— Да.

— Если проигравшие начнут выигрывать? Что тогда?

— Пока не выигрывают.

— И на сколько тебя так хватит?

— Если не бухать, то надолго. — Я был самоуверен.

. . .

— Ты в детстве не хотел иметь брата-близнеца?

— Как-то нет. Я бы его удавил. Или он меня. Мне и так…

. . .

ждло длофх ждл чжу у1142-2гув сжж…………...\\\\

зуг  

18.

— Людвиг Бетховен. Тысяча семьсот семидесятый — тысяча восемьсот двадцать семь. Соната номер 16. Опус 31. Эмиль Гилельс.

Он лежал поперек кровати, подушка в головах, ноги свешены. Я на стуле, возле проигрывателя, спина прямая, конферансье, причастный славе. По мне, Бетховен был длинноват. Я отвлекся. На левую руку его: он шевелил пальцами.

— Я думаю…

Он швырнул в меня подушкой, шлепнулась на пол. Пришлось конферансье наклониться. Спасибо, Гилельса не освистал. Обычная непринужденность в манерах; понятно, почему его все время бьют.

. . .