Простой, как снег - Грегори Галлоуэй

Мой отец взял меня с собой на первый бейсбольный матч, проводившийся дома. Это было в субботу. Он не предупредил меня, что купил билеты. Может, их ему подарили. В любом случае в пятницу вечером за ужином он объявил мне, что на следующий день мы идем на бейсбол. Мы никогда раньше не ходили на матчи, и я даже не помню, чтобы он ходил один. Но теперь мы ехали на игру. Я хотел поехать на поезде, но отец настоял на машине.

Отец отказывался покупать пикап. Мать постоянно говорила ему, что он нам нужен. Он вроде как требовался ей для каких-то дел, которые она никогда не делала, и для работы по дому, которую никогда не делал отец. Возможно, мы оставались единственной семьей в городе без какой-нибудь большой машины — пикапа или грузовичка. Мои родители ездили на «Вольво». У отца был маленький коричневый закрытый двухдверный автомобиль, а у матери коричневый четырехдверный. Машины напоминали картонные коробки на колесах, но, на самом деле — надежные и безопасные картонные коробки. Отец хотел ездить на самой маленькой и самой надеждой машине из построенных, и я уверен, что он ездил бы и в одноместном автомобиле, если бы такие производились. Единственным грузом, который его волновал, неизменно оставались его клюшки для гольфа. Если они влезали в багажник, то автомобиль был достаточно большим для него. Что-то более крупное он считал просто лишним.

Я смотрел в окно и слушал подаренные Анной компакт-диски через наушники. Первый компакт-диск она закончила песней «Bauhaus» «Бела Лугоши мертв». Песня длилась почти десять минут. Она начиналась с легкого постукивания барабанными палочками о металлический край барабана, затем этот звук искажался, отдавался эхом и снова повторялся. Медленно подключался басовый звук волынки, потом рявкала гитара. До пения проходило почти две минуты. Пение в основном состояло из повторения названия песни, снова и снова, вместе с которым повторялась одна фраза: «И думал я всегда, что он поет „Я мертв“». Но когда я слушал исполнение в наушниках, последние слова — «Я мертв» — звучали по-другому — «Я не подвластен смерти». Наверное, это имело больше смысла. Включая эту песню, Анна всегда смеялась.

— Они серьезно? — спрашивала она. — Это может быть вульгарно, но все равно драматично и трагично, — она считала, что это весело и смешно. — Как ты думаешь, они считали это смешным? — спрашивала она.

— А кто-то еще считает?

— Все воспринимают очень серьезно, — сказала она. — Мой отец сказал, что это напоминает готский гимн.

— Немного противно, может даже мурашки на коже появляются, — сказал я.

— Противно в том же смысле, что и выблеванный гороховый суп. Нужно смеяться.

…Мне пришлось слушать эту песню снова и снова. Было смешно, но я не смеялся.

Мы ехали по трассе, направляясь к стадиону. Внезапно отец повернулся ко мне и вздернул подбородок. Я снял наушники.

— Когда ты участвовал в съемках того телешоу, ты что-нибудь подписывал? — спросил он.

— Да. Думаю, что это было разрешение на использование видеоматериалов с моим участием.

Он кивнул и снова уставился на дорогу.

— Я думаю, что знаю, зачем им фотография, — сказал он.

Когда он убедился, что все мое внимание переключилось на него (а это было так, поверьте мне), отец продолжил.

— Они хотели использовать ее в шоу. Они хотели сделать о тебе программу, использовать записанные материалы, которые не показали раньше, а затем дать снимок.

— А дальше?

— Когда они выяснили, что разрешение незаконно, это нарушило их планы[38].

— Откуда ты это знаешь?

— Твой старик — не полный идиот, — заметил отец.

— Ты лишил меня шанса стать звездой экрана, — сказал я.

Отец знал, что я шучу.

— Ты молод, у тебя будет много других шансов, лучших, чем этот.

* * *

Нам потребовалось примерно три часа, чтобы добраться до стадиона. Потом пришлось стоять в очереди у окошка, где выдавали заказанные по телефону билеты. Я взял с собой бинокль, хотя отец настаивал, чтобы я оставил его дома.