Финист – ясный сокол - Андрей Рубанов

У тех, кто путешествует, думает, имеет многих друзей и товарищей, у тех, кто сомневается, кто ищет отгадки на вечные вопросы, – пузырь большой.

Пузырь может увеличиваться сколь угодно долго – вплоть до смерти человека.

Каждый может пересадить в свой пузырь свою жену, своих детей и внуков; и друзей, и даже соседей. Но в общем, как несколько раз повторил Креп, поселенный пузырь у каждого – отдельный, личный.

Вот и подруга твоя, сказал Креп, маленькая девочка – пропала, потому что вышла из своего поселенного пузыря; выпала прочь.

Увидела и встретила нечто такое, чего не вмещал её собственный мир.

Она пропала, потому что сама решила пропасть, сказал мне ветхий Креп.

Это было её желание.

Что-то увлекло девушку, что-то явилось ей и увело за собой; она ушла добровольно и самостоятельно, из своего пузыря в чей-то чужой пузырь, в посторонний мир, и теперь – в том месте, где она находится, она вполне довольна своей участью.

Так сказал мне старик-ведун, потомок пращуров, кривоногий Креп, и ещё потом повторил: не жалей её, она обрела покой; она счастлива.

Из того, что говорил мне Отец Упырей, я запомнил не всё.

Есть то, что я и запомнил, и понял.

Есть то, что я запомнил, но не понял сразу, а понял только потом, или вовсе не понял.

Есть то, что я не запомнил – зато понял.

В первый день Креп говорил, на второй день молчал, заставлял меня пересказывать; на третий день снова говорил, а на четвёртый день снова заставил пересказать услышанное.

А в пятый, и последний день, я прокричал в глухое ухо:

– Я догадался! Она просто ушла за перевал!

Отец Упырей поднял длинные узловатые руки ладонями вверх. И ответил, что этого никто не знает.

В тот последний день – после того, как старик заявил, что нам больше не о чем говорить, и что я должен оставить его в покое, – я набрался храбрости и задал тот же вопрос, который задавал деревенскому волхву Снытко.

Нельзя ли мне поговорить с князем леса? С лешаком?

Ветхий Креп покачал головой.

Лешак людей не любит, ответил он мне. И он не трогал Зорю; это точно. Лешак может запутать и погубить зимой какого-нибудь пьяного дурака, и то если пьяный дурак сам грубо навредит лешаку: например, не то дерево повалит на дрова.

А чтоб лешак забрал юную девочку, ушедшую собирать перлы, – такого быть не может; князь лесной хоть и дух, а всё ж не глупец и не враг людям.

Так сказал Отец Упырей, и махнул рукой, напутствуя меня и прощаясь.

– Но если хочешь, – напоследок сказал он мне, – разыщи старую Язву; может, она тебе скажет что-то, чего я не знаю.

* * *

Старуха Язва была третьим, и последним ведуном, которого я умолял о помощи в тот год.

Вся долина говорила, что старуха третья по силе. Первый – верховный волхв Снытко, второй – Отец Упырей, а третья, равная обоим предыдущим, – бабка Язва.

Пять дней и пять ночей, проведённых в сыром убежище Крепа, научили меня телесной грубости, а с нею пришла и умственная тонкость; я уже понимал, как устроен сущий мир.

На каждую тысячу хлебопашцев, охотников и рыболовов приходится один ведун, или один волхв, или двое, или, может быть, четверо; но никогда не десять.

Волхвов всегда ровно столько, сколько согласны кормить хлебопашцы.

Большинство не знает, как сложен сущий мир, и не желает знать; знание пугает и мешает жить.

Но всё это – сложные представления.

А моя история совсем простая.

Осенью того же года, потратив четыре дня на поиски, я нашёл дом старой ведьмы по имени Язва.

К сожалению, о том, что произошло в доме ведьмы, я теперь почти ничего не помню.

Очевидно, старуха наложила на меня заклятье беспамятства; другого объяснения подобрать невозможно.

Я помню, что прожил в её доме два дня и две ночи.

Ещё раз повторю, я был малым парнем. Многого не понимал.

Старая Язва не удивилась моему появлению. Она знала, что в одной из деревень долины бесследно исчезла молодая девушка. И когда я попросил о помощи – не отказала.

Я помню, старуха пригласила меня в дом, и когда я вошёл – от запахов у меня закружилась голова.

Я помню, посреди дома старухи стояла огромная, круглой каменной кладки, печь с дымоходом, уходящим наверх сквозь кровлю, и в той печи стоял горшок, истекавший дурманной, жирной горечью, такой ядрёной и тяжкой, что я, не произнеся ни слова, сел на пол и провалился в беспамятство.

Ещё добавлю, в своё оправдание, что к тому времени я уже полгода почти не спал: мысль о том, что Зоря навсегда потеряна, была для меня невыносима, и после заката солнца кошмары мучили меня, не позволяли успокоиться.

В избе старухи Язвы я забылся глубоким сном впервые за долгое время.

В свои тогдашние двенадцать лет я не был дураком и понимал, что диковинные запахи есть главное оружие любого волхва и ведуна.

Но тот запах, из горшка в печи, в тесном старухином доме, был слишком крепким. Я не устоял.

Когда приходил в себя – выпить воды, или выйти на двор за малой нуждой, – видел спросонья, вполглаза, что старуха сидит, сгорбясь, на сундуке, в светлом углу, под лучиной, и вертит в руках старые тряпки и верёвочные обрезки, изготавливая нечто, мне непонятное.

Так продолжалось два дня и две ночи подряд.

На третий день я очнулся ото сна, как будто болел – и выздоровел; вскочил, полный сил, с пустым урчащим нутром, с зудом жил, желанием обежать всю долину десять раз – лишь бы разыскать пропавшую подругу.

Старуха накормила меня кашей и хлебом, налила ковш браги, а потом призналась, что помочь мне не сможет.

Старуха сказала, что два дня вязала куклы-мотанки, а когда связала и поставила на стол – эти куклы, все как одна, стали сами собой падать со стола, и каждый раз, когда старуха поднимала их и возвращала – куклы падали опять.

Я не понимал, что это значит, и старуха объяснила.

Куклы-мотанки не хотели жить в доме старухи.

Мотанки хотели уйти. Мотанки дали понять, что знания старухи не распространяются так далеко, как хотелось бы самой старухе.

После двух ночей мёртвого сна моя голова соображала очень хорошо – и я помню, что задал старухе только один, самый главный вопрос:

– Она жива или мертва?

И старая ведьма Язва, сильно помедлив, ответила:

– Жива.

Мне следует ещё раз повторить, что я мало и плохо помню всё, что произошло в доме старухи. Запахи в её хижине одурманили меня.

Не думаю, что старуха специально отравила гостя вонью волшебных настоев – скорее, к тому времени я сам так ослабел, что потерял все силы.