Такой я была - Смит Эмбер

– Тебе на все плевать, Иди. В последнее время ты живешь в какой-то другой реальности, далекой от нашей. И это меня беспокоит.

– В другой реальности? Ты о чем вообще?

– Слушай… не знаю, как объяснить… в общем, у меня такое чувство, что ты уже дошла до края. – Она шагает пальцами по воображаемой прямой, а потом ее рука резко падает вниз, как с обрыва в пропасть.

– Ты слишком остро реагируешь.

Подруга решительно качает головой.

– Нет, на этот раз ты совсем с катушек сорвалась. Серьезно. Ты ведешь себя дико – даже для тебя это дико.

– Ты что на меня набросилась? Ну, выпила немножко, ну, сказала пару ласковых твоему ненаглядному бойфренду и все, значит, я дикая?

– Иди, прекрати, пожалуйста. Ты понимаешь, о чем я. Тот случай не единственный.

Мое лицо искажается в снисходительной ухмылке – когда Кейлин так улыбается, мне хочется ударить его по губам, лишь бы не видеть этой дурацкой улыбочки.

– Спасибо за заботу, – огрызаюсь я, – но я вполне могу позаботиться о себе сама.

– Иди… – Уголки ее губ ползут вниз. Я знаю, что это означает: Мара силится не заплакать, но это может произойти в любую минуту. – Мне не нравится, когда ты такая.

– Какая? – грубо бросаю я.

И она не выдерживает.

– Ты не ведаешь, что творишь, и это… это плохо кончится, Иди. – Маре приходится проговорить последнюю фразу очень быстро, до того как она заплачет. – Пожалуйста, послушай меня. Ладно? – Она делает вдох, и я вижу, что ее глаза полны слез и вот-вот потекут ручьем. Сначала одна капля катится вниз, а затем следует целый поток, как дождь по стеклу. Мара плачет. А я разворачиваюсь и ухожу. Вот такая из меня хорошая подруга.

Уже за полночь. На улице валит снег и завывает ветер. А я не могу уснуть. Не могу удобно устроиться на полу. Чертов спальник давно свалялся. Поворачиваю голову и вдруг вижу школьный ежегодник за девятый класс – я подложила его под ножку стола, чтобы тот не качался. Тяну за тонкий корешок, и книга легко вытаскивается. Оставшийся без поддержки стол качнулся вперед.

Я рассеянно пролистываю книгу и натыкаюсь на раздел «Клубы и организации».

Обеденный книжный клуб.

За библиотекарской стойкой сидит мисс Салливан, сдвинув очки на самый кончик носа и приложив палец к губам – тс-с-с! А вокруг нее мы вшестером, по трое с каждой стороны. С ангельским выражением лица мы протягиваем ей красные яблоки. Образцовые ботаны. Идея была моя. Я наклеила на пол полоску малярного скотча, и Стив поставил туда штатив. И антураж с яблоками я придумала. Любой сорт красных яблок – кортленд, империя, гала, макинтош, ред делишес, – но только чтобы на ежегодной фотографии, которую я готовила, не было никаких гренни смит и не дай бог голден. Я даже разослала памятку, чтобы никто не ошибся с сортом и не испортил мою фотографию. Наверное, это и стало началом конца обеденного книжного клуба. Но если бы в тот год проводили конкурс на лучшее групповое фото, обеденный книжный клуб точно бы победил. Я сравниваю оттенки яблок на зернистой черно-белой фотографии: они полностью совпадают. А вот зеленые или желтые яблоки, я в этом уверена, нарушили бы всю композицию.

Внимательно разглядываю снимок. Какие же у всех идиотские лица! Стив с пухлыми щеками, как всегда улыбающаяся Мара, мисс Салливан, подыгрывающая нам, и, конечно, я. С хвостиком и в старых очках. Я улыбаюсь, но это выглядит неестественно из-за выражения моих глаз – мертвых, тусклых, мрачных. Сразу видно, что с этой девочкой что-то не так. Что именно – неясно. Но не хватает чего-то важного, чего-то жизненно необходимого. Это у нее забрали. Возможно, навсегда. Этого больше нет.

Открываю спортивный раздел. Баскетбольная команда, мальчики. Мысли о нем навязчиво крутятся в голове, как будто кто-то все время похлопывает по плечу. С того самого вечера, когда я случайно набрела на его дом. Я пыталась спрятать эти мысли в дальний угол, где им и место, но теперь чувствую, что должна посмотреть. Не могу больше притворяться, что его нет. Особенно когда он так близко. Провожу пальцем по лицам на фотографии. И нахожу его. Фуфайка с номером двенадцать. Джош. Сердце колотится тяжело и быстро, как всегда в его присутствии. Заставляю себя закрыть глаза и перевернуть страницу, чтобы не надо было больше смотреть на него и видеть его имя в списке. Чтобы снова начать забывать о нем и не вспоминать ни разу, пока я жива.

Открываю свой девятый класс и решаю навестить призрак девочки, которой была когда-то. Вот она – между Морин Малиновски и Шоном Майклзом. Все те же очки, все та же прическа. Глупая наивная улыбка на глупом наивном лице. Фотографию сделали в первый учебный день – первый день в старшей школе, когда девочке казалось, что ее жизнь только начинается. Откуда ей было знать, жалкой плоскогрудой дурочке, что ее дни сочтены?

Я завидую ей – этой неуклюжей девочке, не красивой и не некрасивой. Как бы мне хотелось начать сначала. Снова стать ей. Заглядываю ей в глаза, словно в них таится секрет, способ вернуться в то время. Но теперь ее глаза – просто изображение. Девочка двухмерна. И ни о чем не догадывается. Я начинаю улыбаться из-за абсурдности произошедшего; потом прыскаю и качаю головой. А потом начинаю хохотать, и мне приходится зажать руками рот, потому что я очень громко смеюсь. А потом закрываю ладонями глаза, потому что плачу, рыдаю от того, как все это чудовищно, от сожаления, упущенного времени, лжи и невозможности что-либо исправить.

Вот только теперь я уже не могу вспомнить, где закончилась ложь и началась я. Все смешалось. Все вдруг перепуталось, стало серым, неопределенным и пугающим. Я знаю лишь, что в какой-то момент все пошло не так, не по плану. Мой план был стать лучше, почувствовать себя лучше; для этого все средства хороши, думала я. Но лучше мне не стало, я все еще чувствую себя опустошенной и разбитой.

И одинокой. Более одинокой, чем когда-либо.

Иногда эти запретные мысли лезут в голову без предупреждения. Это всегда начинается незаметно – как шепоток, который то ли слышишь, то ли нет. А потом голоса нарастают и постепенно заглушают все остальные звуки. Ты слышишь их и забыть уже не можешь.

А кто-нибудь вспомнит?

А кто-нибудь вообще заметит?

Что, если однажды я просто исчезну?

Что, если однажды все прекратится?

Что будет, если? Что будет, если?

—Иди, – Ванесса открывает дверь, – я уже раз десять просила тебя разгрести снег. Просила вежливо.

Снегопад начался в среду ночью. В четверг отменили занятия в школе, отменили работу – всю жизнь поставили на паузу, и выходные я вынуждена была торчать в четырех стенах с Ванессой и Коннером. В нашем округе запретили пользоваться автотранспортом; все машины погребены под метровым слоем снега, и с каждым часом тот становится все толще.

Мне очень хочется не обращать на нее внимания, потому что она уже раз двадцать мне помешала – не десять, а двадцать раз пристала со своей просьбой. Зачем еще нужны снежные дни? Что плохого в том, чтобы сидеть за столом и притворяться, что делаешь уроки, а на самом деле просто тупить, как и положено в выходной?