Дети Снеговика - Глен Хиршберг

– Мне тут немного повезло, – говорит она.

Вырезки валятся на пол, Элиза бросается их собирать, и я подхожу как раз в тот момент, когда она поднимает последний листок. Это копия одного заголовка из старого номера «Свободной прессы», напечатанного крупным жирным шрифтом: «Лик дьявола?».

Я помню этот заголовок. Мало того, я могу дословно реконструировать и саму статью, которой он предпослан, со всеми кляксами, пятнами и подписями под картинками. И уж конечно – воспроизвести набросок этого дьявольского лика, сделанный полицейским художником.

– Сукин сын! – шипит за моей спиной Спенсер.

Я хочу взять у Элизы папку, но она прижимает ее к себе обеими руками.

– Это уже любопытно, – говорит она, глядя через мое плечо на Спенсера. – Пастор Франклин, если не ошибаюсь? – Спенсер моргает от удивления. – К вам ведь так полагается обращаться?

– Так, – подтверждает Спенсер, и они с Элизой обмениваются такими странными взглядами, что я чувствую себя неловко. Словно я вдруг оказался в Стране чудес, и все перестали вести себя как положено.

Элиза улыбается еще шире.

– Элиза Финдли. Библиотекарь. Вы сделали столько всего замечательного, – говорит она Спенсеру, потом берет меня за рукав пальто. – Раз ужвы нашли пастора Франклина, то, пожалуй, здесь для вас будет не слишком много нового, мистер Родс.

– Мэтти.

– Мэтти, – повторяет она, и мы усаживаемся за стол друг против друга.

– Мы лучше пойдем, – говорит Спенсер, и мы с Элизой поднимаем на него глаза. – Тебе нельзя задерживаться, Мэтти. Ты ведь сегодня уезжаешь, не так ли? К тому же она говорит, что ничего не нашла.

– Хм-м… – тянет Элиза, ее улыбка тускнеет; любопытный взгляд нацелен теперь на Спенсера. – По-моему, я ничего такого не говорила.

Спенсер плюхается на стул справа от меня. Он что-то бурчит себе под нос. Не считая нового библиотекаря за столом выдачи – очкарика лет сорока с падающими на щеки черными с проседью кудрями, похожими на распрямившиеся спирали, – мы, кажется, единственные люди в зале. Элиза берет верхнюю папку и раскрывает ее у себя на коленях.

– Послушайте, – говорит Спенсер чужим, невнятным голосом. – Там нет ничего о судебных процессах в квартале? Или о юридических спорах? Мы пытаемся вычислить нынешних владельцев дома Дорети.

Я не могу понять причину подобного изменения в его голосе. Элиза молча смотрит на него. Такое впечатление, что нижняя челюсть у него сорвалась с петель и он никак не может закрыть рот. Наконец Элиза отрывает взгляд от Спенсера и начинает перебирать страницы, затем швыряет мне небольшую подборку из груды бумаг у нее на коленях. Первая вырезка – это заметка о грозящем общине судебном разбирательстве, связанном с состоянием дома «одного из самых выдающихся врачей и общественных деятелей города, трагически погибшем два года назад. Выступая в защиту имущества, миссис Роза Дорети-Миллз, проживающая в Шейкер-Хайтс, Огайо, сказала одно: "Нам понятно беспокойство жителей по поводу содержания дома, и мы делаем все, что в наших силах. Но мой брат оставил в своем завещании наказ сохранить этот дом для его дочери, чтобы она могла распорядиться им по своему усмотрению, и мы намерены выполнить его волю"».

– И ничего о том, что было дальше? – спрашиваю я, поднимая глаза на Элизу, и вижу, что она все еще смотрит на Спенсера, а он вроде бы пытается ей что-то сказать одними губами, но, возможно, мне это только показалось.

– По-моему, это дело так и не разрешилось. Иначе при поиске что-нибудь еще да выплыло бы, – отвечает Элиза. Свет падает ей на щеки, затеняя темно-карие глаза.

– У вас есть телефон-автомат? – спрашиваю я.

– Там, – указывает она назад.

Вставая, я тянусь через стол и сгребаю ее руку. Жест не столько неожиданный, мне кажется, сколько неуклюжий.

– Спасибо вам, – говорю я.

– Рада была услужить, – отвечает она без всякой радости в голосе.

Оператор телефонной службы Кливленда набирает номер Розы Дорети-Миллз, и после единственного щелчка снова раздаются длинные гудки: телефон в доме не известных мне Дорети зазвонил. Я оборачиваюсь подать Спенсеру знак и вижу, как он что-то шепчет, наклонившись к Элизе.

– Алло! – отвечает на другом конце радостный мужской голос.

– Позовите, пожалуйста, Розу Дорети-Миллз.

– Из телемагазина?

– Что?

– Вы всегда называете людей полным именем, когда им звоните?

– Она дома? Можно с ней поговорить? Я друг Терезы.

– Тер… – Голос умолкает, и на мгновение мне кажется, что связь оборвалась. Но тут я слышу тяжелый вздох, и когда мужчина заговаривает снова, радости в его голосе уже нет. – Подождите.

Я снова оглядываюсь. Несмотря на тональный крем, видно, что Элиза покраснела.

– Кто это еще, черт возьми? – ревут мне в ухо. У меня язык присох к нёбу. – Ну?

– Миссис Миллз, мое имя – Мэтти Родс.

– И что? Зачем вы мне звоните?

– Я друг Терезы. Я звоню из Детройта.

– Что значит «друг Терезы»? С каких это пор?

– С давних.

– Точнее, пожалуйста.

– Послушайте, миссис Миллз… Простите, если я вас побеспокоил. Я знаю Терезу по начальной школе. Мне… Я тут пытаюсь разыскать кое-каких старых друзей, которые много для меня значили. Тереза – одна из них. Вы не знаете, где она?

Когда я звонил Джону Гоблину, в трубке постоянно звучали посторонние звуки – гул жизни: собаки, дети, пылесос. Но в доме Розы ДоретиМиллз стоит точно такая же тишина, как и у тех Дорети, которых я когда-то знал.

– Не думаю, что могу вам помочь. Тереза никогда вас не упоминала.

– Миссис Миллз, прошу вас. Наверняка она будет рада получить от меня весточку.

– Мистер… Родс, или как вас там? Я серьезно сомневаюсь, что Тереза может дать вам то, чего вы ищете, и если вы действительно когда-нибудь ее знали, то вам должно быть известно, что она не очень любит сюрпризы.

– Подождите! – кричу я в трубку, закрыв глаза в предощущении обрыва связи. Но, поняв, что меня еще слушают, открываю их снова. – Не подскажете ли вы тогда, как связаться с Барбарой Фокс?

– Это что, тоже кто-то из «друзей» Терезы?

– О, простите. Я имею в виду Барбару Дорети, вторую жену вашего брата.

– Если вы ее вдруг найдете, – взвивается миссис Миллз, – то скажите этой авантюристке, этой эгоцентричной, лицемерной сучке, чтобы она на пушечный выстрел не приближалась к Кливленду, иначе она будет иметь дело со мной. Ясно?

Связь оборвалась. Я стою, глядя в стену, и пережидаю, пока меня кончит трясти. Проходит довольно много времени, прежде чем я оборачиваюсь.

Спенсер и Элиза уже не разговаривают. На меня смотрит только Элиза. Щеки у нее горят, глаза сужены. То ли от решимости, то ли от волнения, то ли от бешенства. Спенсер разглядывает свои колени.