Форпост - Андрей Молчанов

— А слова подобрал — не те!

— Это — точно, торгашеские… Это — правильно ты меня урезонила. Чтобы оскомина у меня выскочила! Вот же — демон на какую сторону язык подвернул… — И он от души перекрестился.

Вождению и устройству машины он обучился быстро, немало в том помог сосед-пенсионер, передавший ему связи по добыче бензина и запчастей, жильцы уважительно косились на ушлого дворника, добросовестно, впрочем, исполнявшего свои обязанности, а домоуправ, некогда отсидевший, как выяснилось, вместе с Арсением срок, воспринимал растущее благосостояние своего подчиненного как должное. Лишь задумчиво поигрывал бровями при общении и выдерживал тактичные паузы.

Арсений же наведывался к Кирьяну не реже, чем пару раз в месяц. Привозил продуктовый и промтоварный дефицит, подарки племяннику, но в гости не заходил, боясь потревожить или рассердить Дашу, опасливую к нему.

Встречались возле метро, уходили гулять в парк, говорили, в общем-то, ни о чем, до той поры, пока Арсений не попросил о сохранении своих денег.

— Судьба моя — воровская, — сказал он. — Или растранжирю все, или попросту потеряю… Окажи услугу, сродственник, хотя и знаю, поперек тебе моя просьба, и руки долго будешь мыть после касания к богатствам моим…

— Где закопано — скажу, — ответил Кирьян кратко.

— Ну, вот и дивно…

А при очередной встрече Арсений ненавязчиво предложил: тысячу заработать хочешь? Дел — съездить на окраину Сочи. Бензин и суточные — отдельно.

— Ну? — озаботился Кирьян выгодным предложением.

— Двух ребят туда доставишь, весь вопрос, — сказал Арсений. — Парни в розыске, не таю. Кореша мои, отвечаю, беспокойств не доставят. Риск — нулевой. В случае чего — «левые» пассажиры. И машинку обкатаешь, и на мир посмотришь…

Речь его, как всегда, дышала чрезвычайной убедительностью.

И опять Кирьяну пришлось сочинять что-то невнятное Даше, опять смириться с наваждениями этого мира, толкающего его на то, чему вся природа его противилась и чему негодовала…

Смирился.

Понеслась «Победа» по дорогам дальним, через города чуждые и веси мутные, за крышей машины истаивающие. А на заднем сиденье жались два молчаливых парня с нехорошими лицами, пороками отмеченными, и проклинал Кирьян скользкий заработок, а при ночлеге в лесу аж из машины вышел, и ночь просидел в холоде и в комарах, лишь бы выветрить из себя тяжесть того незримого, но явного черного духа, что исходил от существ, храпящих в салоне его «Победы», оскверненном их присутствием…

Но все худое от той поездки осталось позади, когда воочию увидел он сказку прозрачного теплого моря, пальмы с шерстяными стволами, нежное разноцветье южной удачливой поросли…

Так это все есть на земле, не врали книги! И почему его угораздило родиться не здесь, а в колючей жестокой тайге, где не выжил бы ни один здешний капризный цветок, почему?!.

Привезенные им бродяги остановились на ночлег в приморском поселке, в глинобитном доме, чьей хозяйкой была старая толстая гречанка с пористым носом, грубым лицом, одетая в платье до пят, подвязывавшая голову выцветшим ситцевым платком «в горошек». Кирьяну отвели хибарку, приютившуюся к одному из крыл дома. Обстановку хибарки составлял лишь деревянным топчан с матрацем. Оконце затеняли ветви магнолии. Свербящими в ушах оркестрами звенели ночные цикады,

Наутро он распрощался со своими попутчиками, ушедшими в город.

Гречанка напоила его молоком, посетовала на здоровье, сказала, что намеревается уезжать к сыну в Украину, где тот работает. Дом выставила на продажу, но покупателя покуда нет.

Кирьян наведался к машине, проверил уровень масла, подкачал шины. Переводя дух, осмотрелся. Акации, росшие вдоль улицы, шелестели под ветром меленькой узкой листвой. Гремело полуденной ленивой волной море неподалеку. Свистела струя воды из колонки, бьющая в жестяное ведро, подставленное под нее тучной гречанкой, в мокрых от разлетавшихся брызг старых сандалиях…

Так вот и дача… Зачем ему чахлые уголки больной и увечной подмосковной природы? Со временем он снесет здешнюю глинобитную хибару, но даже сейчас, да и еще долгие годы жить в ней будет сподручно. И Даша, и дети, и он сам, станут дышать здесь морем, а не городским угаром, и гулять узенькими улочками тонущего в зелени поселка, срывая абрикосы, виноград и шелковицу, чьими плодами богат каждый здешний двор…

Да и так ли нужна ему эта Москва, сосредоточие суетных судеб и свершения неправедных дел, чьи мастера, обращаясь в тлен, даже не понимают, глупцы, что выстраданные ими роскошные прокисшие хоромы — ничто перед жизнью на земле, благословленной дарами Божьими. Впрочем, когда-то таковой, животворящей, была и Москва. И, вспомнив недавнее посещение с Дашей музея икон, представилось ему, как некогда по зеленому склону в солнечных одуванчиках спускался омыться в прозрачную Яузу из Андроникова монастыря инок Андрей Рублев, оторвавшись от трудов горней фрески… А затем вспомнилась невольно кривая набережная в тусклом асфальте, серая трава на историческом склоне, коричневая жижа отравленной реки в бетоне берегов. Нет, не затянет его Москва в свои тенеты гибельные!

Он помог старухе донести в мазанку воду. Сказал:

— Задаток за дом оставляю. Не подведете?

— Ты очень серьезный мальчик, — ответила она. — Это я почувствовала сразу. Хотя приехал сюда с дружками сына, за которых мне только грустно… Но ты имеешь с ними общее, как я с флотом и с армией, что понятно с одного скорбного взгляда… И когда серьезный мальчик делает мне предложение, я не отказываю, как пока та колонка, из которой вода. Мне не нужен залог, а надо слово.