Соучастник - Дердь Конрад

27

На окраине города в воде — глыба взорванного бетонного моста, отсюда мы прыгали ласточкой в вихрящуюся под быками воду, чтобы она затянула нас на самое дно и мы ладонью дотронулись до торчащих из песка раковин. Отсюда видна темная громада Безглавой башни; гордость моего деда по матери, оберегавшего памятники старины; в сорняках у подножья башни — сморщенные презервативы, вверху, меж бойницами, бесшумно пролетает летучая мышь. Недалеко от моста — кирпичный завод, откуда мой дед по отцу, опираясь на кедровую трость с серебряным набалдашником, совершил свой последний путь к товарному поезду, идущему в Освенцим. Утром я сажусь в кабину истребителя, парадоксальный завоеватель над опозоренным городом, смотрю в бинокль на лица валяющихся внизу мертвецов. По льду реки, петлей охватывающей центр города, скользят человеческие фигуры; на главной улице, по единственной колее, кое-где снабженной карманами, трясутся старые красные трамвайные вагоны, груженные ящиками с боеприпасами. Во дворах доходных домов, у костров, разложенных среди кирпичного крошева, сидят на корточках женщины в теплых платках, помешивая фасолевый суп; приятного вам аппетита, милые; надеюсь, в супе плавает, для вкуса, и кусочек шкурки от сала. Не стреляй, хватаю я за руку летчика, который на бреющем полете тянется к гашетке пулемета. Я вижу булыжные улочки на склоне холма, зеленовато поблескивающие ручьи сточной воды; вижу уксусные деревья во двориках, пустую скамейку, разобранный велосипед и переполох на птичьем дворе, когда начинается зимняя канонада. Мне хочется коснуться печных труб, из которых идет белый — буковые дрова — дым, приземлиться перед собором, чтобы проверить, не поломаны ли носы у святых, охраняющих главный вход. Потом посидеть в столетней, с люстрами и коврами, кондитерской, кося взгляд на плотно сжатые щиколотки гимназисток, на их гольфы и туфельки под белыми, в стиле бидермейер, стульями. Чтобы, подняв глаза, увидеть, как падает на лоб челка от нервного движения головы: ведь что-то же надо было говорить над пуншевым тортом, пусть даже весь мир летит в тартарары; это гордое, словно у жеребенка, движение головы, неосознанное воплощение бунта и непокорности, умножают и преломляют зеркальные колонны. Стреляющая по нам зенитка рассыпает вокруг самолета несерьезные белые клубочки, мы взлетаем повыше; зигзагообразная серебристая каллиграфия в небе города, который меняет хозяина. Для меня эта победа — не победа, на этой земле я — и оккупант, и оккупированный.

28

На обритой голове — повязка, слегка испачканная кровью. Между акациевым лесом и пешеходной дорогой, в прибитой инеем траве лежат, перепутавшись конечностями, покойники. Я стою среди людей в военной форме, старательно изучаю лица мертвецов, тех, которые поближе, их жестко торчащие, словно выпавшие из времени, пиджаки, отстающие от окостеневших тел, задравшиеся штанины, открывающие острые колени, высокие ботинки на неестественно согнутых ногах. Сощурив глаза, смотрю на пожилую женщину, нагибаюсь, убираю со лба у нее синюю пятку другой пожилой женщины. Зрелище остальных трупов я уже просто перелистываю, словно страницы книги, которую тягостно, но нужно читать; двумя грудами, переложенные поленьями, лежат лысые трупы повешенных со связанными за спиной руками; черты их уже разгладились, вылезший изо рта язык уже слизал с губ терпкий вкус ужаса. Прослойка стылой плоти, прослойка дерева; навалившиеся сверху тяжелые плахи кое-где ободрали кожу с покорных черепов; свежие сосновые бревна даже здесь, среди мертвецов, источают живой аромат. Обе груды, должно быть, успели облить бензином, но дождь не дал разгореться огню. Исполнители приговоров справились только с меньшей грудой: мы прибыли слишком рано. Чье-то лицо, почерневшее, с бесформенным комом пепла вместо затылка, и здесь сохранилось почти целиком: плоть запеклась на костях. Маска странного, по ту сторону боли и муки, терпения, скалясь, смотрит на расчерченное перистыми облаками небо. На черную прогалину спаленной травы и жирного пепла медленно наползает свежая растительность. Нагие трупы лишены пола; руки у них закинуты на затылок — так скосила их сзади пулеметная очередь. Тяжелый холодный дождь омыл отверстия пулевых ран. Светлые и темные шевелюры легли на спины лежащих внизу. Столько тел обрели друг друга в едином застывшем объятии; бородатая мужская голова с красными глазами лежит на побелевшем девичьем бедре. Выстывший жалкий пах выглядит каким-то случайным, словно старый колесный след на грунтовой дороге. Ты уже знаешь, как легко уничтожить то, что до такой степени родственно земле, и как мало отличен от грязи, от праха тот, кто из праха явился, кого Бог сотворил по образу и подобию своему для того, чтобы царил он над птицами крылатыми и над скотами полевыми, чтобы в пищу брал он всех тварей, в ком есть живая душа. И тот, кто стрелял и скрежетал зубами, и тот, в кого стреляли и кто вскрикивал в предсмертном ужасе, и тот, кто тащил на сплетенных из мочала носилках раненых через лес, и тот, кто тайно носил хлеб прячущимся в хлевах; но и тот, кто в новенькой униформе фотографировался с однополчанами на ступеньках вагона, потом наводил в пустое зимнее небо дуло зенитки, подносил к мальчишескому, наивному своему лицу в каске бинокль, потом, брезгливо отставив руку в перчатке, вытаскивал из дровяного сарайчика перепуганного старика в шляпе, — даже он в какой-то грядущий момент, который перечеркнет все его цели, даже он не сможет отделить себя от земли, и не смогу отделить себя от земли и я, тот, по чьему приказу он будет зарыт в эту землю. По одному, по двое тянутся на поляну окрестные жители, свидетели, соучастники — с тусклым, притупившимся ужасом в глазах. Лишь по лицу какого-то древнего старика еще катятся слезы; я — высох, я не могу следовать его примеру. Большинство молчит; несколько мужчин прагматического склада ума размышляют над техническими деталями. Пока не сделаны гробы, мертвецов прикрывают брезентом, снятым с грузовика, а чтобы брезент не унесло ветром, кладут сверху куски черепицы с развалин ближайшего дома.