Черный квадрат - Михаил Липскеров

По улочке с названием «Утренний бриз» я иду к покосившемуся домику – маленькой вилле под названием «Три сушеных дрозда», где меня встречает Лолита. Женщина, которую я искал две жизни. С нефритовым кольцом на безымянном пальце левой руки. У нее редкие седые волосы, гофрированное лицо, трясущиеся костлявые руки. Она так же стара, как я. Стоило стараться.

– Тебя давно не было, – говорит она.

– Давно, – легко соглашаюсь я, так как в слово «давно» вложено бесконечное количество смыслов. В которых я не желаю разбираться.

– Ты никуда не исчезнешь?

– Нет. А ты?

– Нет. Некуда. И не хочу. Ты будешь завтракать?

– Буду, только не надо творог, он мне осточертел там.

И вот я сижу за столом. Жесткая белая с синеватым отливом скатерть с бахромой. Хрустящая салфетка в серебряном кольце и громадный бифштекс на кузнецовском фарфоре. И серебряные со слегка слезшей позолотой вилка с ножом. Острым! Я бы мог спеть песню мягкости и сочности бифштекса, но не буду. Достаточно сказать, что там таких бифштексов я не видывал. Там все бифштексы, несмотря на исходную мягкость мяса, были сухими, как утренний язык, и жесткими, как постель Рахметова.

Лолита садится на соломенный стул по другую сторону стола и, подперев голову, смотрит, как я ем. Наверное, это здорово. Наверное, каждому мужику нужно, чтобы кто-то смотрел, как он ест. По-моему, этого никто еще не формулировал, но смотрящие на тебя за завтраком женские глаза более интимны, чем поцелуй в остывающий после любовного извержения лоб. Правда, я рассчитывал на другую женщину. В этой, кроме нефритового кольца, ничего нет от моей Лолиты. Ничего. А собственно говоря, чего я ждал. Века прошли. И вот...

Я откидываюсь на стуле, вынимаю сигару, откусываю кончик и сплевываю на пол.

– Я же тебя просила не плевать на пол.

– Извини, забыл.

И мы дальше сидим, глядя друг на друга. Ни о чем не говоря и ни о чем не думая. Время то останавливается, то движется снова, повинуясь лишь скорости роста столбика пепла в моей сигаре. Об этом я часто мечтал там, мчась и не успевая за мчащимся бытием. А здесь время на все есть. Здесь ожидание главнее события. Такие у меня соображения на этот счет.

Она будет долго и терпеливо ждать, пока столбик табачного пепла не обрушится на пол, и сигара закончит свое существование, пока я не протяну руку и проведу по ломким от ожидания волосам. Раз уж я ее нашел. Хоть и не ту. Что делать, она же ждет. А потом что-нибудь придумаю. Как-нибудь свалю. Только куда?..

И вот я касаюсь ее волос, и они, как бы хватанув бальзама с ополаскивателем фирмы «Л’Ореаль», вдвое увеличиваются в объеме. А Лолита, вздрагивая и постанывая, мягко поворачивает голову и целует мою ладонь. И... Рука сначала немеет, потом на ее тыльной стороне взбухают жилы, каждая из них превращается в пульсирующий канат, живущий самостоятельной восхитительной жизнью, начинают гореть ногти, линия жизни вылетает из ладони, с ревом продавливаясь в бесконечность, сопит от радостной ярости, а потом вся рука взрывается спазмом и обмякает. И минуты две мы молчим. Потому что как раз две минуты надо помолчать, чтобы тела и мысли успокоились, пришли в относительную норму (хотя черт его знает, что в данных случаях является нормой).

– Вы довольны, Михаил Федорович? – спрашивает голос Хаванагилы.

– Да. Так будет всегда?

– Да. Вы будете вечно сидеть в этой комнате, старые и спокойные. Так уже однажды было. С другой парой.

– А как-нибудь... по-другому... можно?

– Что «можно»?

– Стать молодыми? И снова пройти весь путь. Но уже вдвоем...

– Можно. Рискнуть. Тогда будет все. Или...

– Что «или»?

– Или не будет ничего.

Мы с Лолитой переглянулись. Мы рискнем. Мы должны прожить вместе всю жизнь. С того момента, как встретились на танцах в Новый, 1959 год. Или пускай не будет ничего. И абсолютно не важно, как мы прожили наши предыдущие жизни. Их не было и нет. Или важно?.. Но не узнать этого, не рискнув.