Послевкусие - Мередит Милети

— Спасибо, — все, что я могу ответить.

— Кофе?

Я молча киваю — говорить нет сил.

Сегодня доктор Д. П. заслужила двойную плату в нашем марафоне, посвященном моему психологическому выздоровлению. Последние полчаса она рассказывала мне о «теории прыгающей лягушки». Согласно этой теории, отсутствие опыта по части написания критических статей не имеет ровно никакого значения; если я решила взяться за это дело, нужно им заниматься, не обращая внимания на всяких Энид Максвелл, которые вставляют мне палки в колеса. То, что мне отказали, следует считать всего лишь небольшим препятствием, которое, может, перепрыгнешь, а может, и нет. Суть теории в том, что, не попробовав, не узнаешь. Поэтому я согласилась позвонить Энид Максвелл и уговорить ее со мной встретиться, чтобы после этого поразить глубоким знанием ресторанного мира Нью-Йорка. Причем так, будто делаю ей одолжение.

Когда я решительно отвергла этот план, доктор Д. П. заявила, что не стала бы предлагать, если бы сомневалась, что я справлюсь. «Нравится вам это или нет, Мира, но ни один человек не добивается успеха в своей профессии, если не применяет на практике принцип прыгающей лягушки». Когда я сказала, что существует еще и такая вещь, как элементарное везение, она напомнила мне о той железной решимости, с которой я пыталась удержать Джейка и сохранить «Граппу». Правда, это не сработало, но вовсе не потому, что я слишком легко сдалась.

Я жадно поглощаю сэндвич: порядочный кус консервированной говядины между двух пропитанных маслом ломтей ржаного хлеба, — на мой свитер стекают капли расплавленного сыра и русского соуса. Все очень вкусно, и я съедаю сэндвич до последней крошки, макая в оставшийся соус ломтики картошки. Чтобы совершить то, что я задумала, нужны силы.

Я оставляю официантке щедрые чаевые, которые она засовывает в нагрудный карман своей униформы.

— Спасибо, куколка, — говорит она, улыбаясь, машет мне на прощанье рукой, и ее кольца вспыхивают в лучах полуденного солнца.

Я собиралась сначала пойти домой и позвонить в редакцию и только потом идти к Рут за Хлоей, но, уже выходя из здания, я внезапно чувствую, как моя решимость ослабевает. Я подхожу к газетному киоску, решив, что сначала следовало бы купить газету и ознакомиться с содержанием кулинарной рубрики и только потом звонить Энид. Нужно же поразить ее прекрасным знанием всего, о чем пишут в их газете. Кроме того, раз уж я здесь, стоит прихватить свежий номер «Bon Appétit», чтобы узнать, какие рестораны Нью-Йорка удостоились внимания за последний месяц.

Спустя час я сижу, скрестив ноги, на своей кровати, сжимая в руке письмо из редакции, на котором записан номер телефона. Как-то все очень просто. Кулинарный раздел я прочитала от первого до последнего слова, причем дважды. И, честно говоря, начала сомневаться, стоит ли связываться с «Пост». Их рецепты ужасны (например, суп из замороженной цветной капусты со сливками, плавленым сыром и консервированными томатами!). Кроме того, каждую неделю дается обзор новинок в области замороженных фастфудов. На этой неделе рассматривались буритос с черными бобами, которые получили высшую оценку. Не понимаю, в Питсбурге вообще никто не готовит?

Я стараюсь придумать какую-нибудь отговорку, чтобы не звонить в редакцию, но выхода у меня нет, поскольку в противном случае придется мучительно объяснять доктору Д. П., почему я этого не сделала, а это пострашнее разговора с редактором. Каким-то образом доктор убедила меня в том, что мое благополучие, не говоря уже о будущем, целиком и полностью зависит от звонка в редакцию. Если я собираюсь жить дальше, не опускаясь на дно, сказала она, то просто обязана преодолеть боязнь отказа. Иначе получается, что уход Джейка настолько повлиял на мою жизнь и так резко понизил мою самооценку, что теперь меня страшит сама мысль об очередном отказе, пусть даже со стороны провинциальной газетенки, которая нахваливает супы с плавлеными сырами.

Итак, я на распутье. Наконец, после долгих размышлений, я нахожу психологически комфортное решение: позвоню после пяти часов вечера и, если мне никто не ответит, оставлю сообщение. Из сериалов и телепередач я знаю, что редакторы газет редко сидят на своем рабочем месте и уж тем более редко сами берут трубку. Поэтому я заготавливаю краткое, но деловое сообщение, в котором, осторожно играя на провинциальной чувствительности Энид, предлагаю ей поговорить о том, как вывести рестораны Питсбурга на новый уровень.

Я набираю номер редакции.

Слушая гудки, я мысленно повторяю свое сообщение. Набираю в грудь воздуха. Я хочу говорить спокойно и уверенно. «Здравствуйте, Энид. Это Мира Ринальди. Слушайте, я хотела затронуть одну…»

— Отдел информации. Слушаю.

Голос грубый и явно мужской.

— Э-э… здравствуйте. Я бы хотела оставить сообщение для Энид Максвелл.

Откуда-то издалека доносится оглушительный шум.

— Кто это? Вас не слышно.

— Сообщение для Энид Максвелл! — ору я.

— Это отдел информации. Наверное, она переключила телефон. Подождите, я ее поищу.

— Нет! — практически визжу я. — В смысле, все нормально, не нужно ее беспокоить, я просто оставлю сооб…

— Секунду, вот она.

Шум сразу затихает, когда мужчина закрывает трубку рукой и орет:

— Эй, Энид, телефон!

Меня охватывает отчаянное желание бросить трубку — и я уже собираюсь это сделать, — когда в моем измученном мозгу внезапно вспыхивает иррациональная мысль. Я бы сказала, что у всех иррациональных мыслей есть одна общая особенность: они приходят в голову тогда, когда ты до смерти устал, до предела напряжен или вообще генетически предрасположен к паранойе. В редакциях газет, как правило, устанавливают определитель номера — на тот случай, если понадобится вычислить анонимный звонок. Энид может легко узнать, кто ей звонил, и тогда мне придется давать объяснения.

— Энид Максвелл, слушаю, — резко произносит она.

— Энид, это Мира Ринальди. Я…

— Кто? Говорите громче! Тут у нас печатный пресс работает, я вас не слышу!

Я чувствую себя полной идиоткой.

— Это Мира Ринальди! — ору я.

Внезапно шум стихает, и мое имя, отдавшись эхом, повисает в наступившей тишине.

— А, Мира, которая хочет стать ресторанным критиком, — уже нормальным голосом говорит Энид.

Я поражена, что она меня помнит, хотя написала мне всего три строчки, притом чисто формальные и наверняка подписанные кем-нибудь из заместителей.

— Да, это я.

— Понятно. Что случилось? Говорите скорее, мне очень некогда. У вас тридцать секунд, не больше.

— Видите ли, — начинаю я, пытаясь набрать в стиснутую грудь побольше воздуха, — я получила ваше письмо и хотела бы с вами встретиться. Если это возможно. Мне кажется, у меня есть что вам предложить. Возможно, из моего письма вы не поняли, что…

— Послушайте, — перебивает она, — я прочитала ваше письмо и рецензию, которую вы к нему приложили. Ваш ресторан… «Лимончелло» или «Вино», не помню точно…