Дитя слова - Айрис Мердок

После того как Томми исчезла из виду, я вернулся в здание, а затем и в Залу, где Эдит и Реджи, заранее потирая руки, нетерпеливо ожидали моего возвращения. Они принялись, как я и ожидал, обмениваться остротами, но я заставил их заткнуться, так свирепо рявкнув на них, что они даже хихикать перестали. Высушить мою одежду не представлялось возможным, а я так замерз и чувствовал себя таким несчастным, что около полудня решил сходить домой и переодеться. Я намеревался вернуться во второй половине дня, но не вернулся. Я пришел домой, снял все с себя и залез в горячую ванну. (Кристофер промышлял где-то, наводя порядок в чужих квартирах.) Я залез в постель с бутылкой горячей воды, но согреться все равно не мог. Я лежал под одеялом и трясся. Нельзя сказать, чтобы у меня был бред, но в голове моей роились причудливые, дикие фантазии. Меня не покидала мысль: а что, если Ганнер меня убьет? И я представлял себе, как это будет. А еще мне было крайне неприятно, что леди Китти слышала, как я вульгарно ссорился с женщиной. У меня не было достаточных оснований считать, что леди Китти знает, кто я, однако же это не мешало мне верить, что она знает. Я не представлял себе, какая она — леди Китти: я ведь никогда не видел ее лица. Но она вдруг стала расти и расти — как в сказке. Мысль моя перескочила на таинственного Бисквитика, и мне начало казаться, что я — жертва некоего гигантского заговора, в результате которого Ганнер убьет меня, но это будет выглядеть как несчастный случай.

Часов около пяти вернулся Кристофер и, увидев, что у меня горит свет (а я пытался читать «Папа Тадеуша», но не мог сосредоточиться на тексте), постучался в мою дверь. Он вошел, помахивая пятифунтовыми банкнотами — взносом в счет все возраставшей задолженности за квартиру.

— Хилари, взгляните-ка, вот она, долгожданная плата! Послушайте, вы что, больны или что-то не в порядке?

— По-моему, я подцепил грипп, — сказал я. — Он сейчас ходит у нас на работе. — Ноги у меня ныли. Мне казалось, что у меня поднялась температура.

Кристофер немного попятился.

— Извините, пожалуйста. Может, принести вам чего-нибудь?

— Нет. Спасибо за квартирную плату.

— А вы бы не хотели немножко чаю, или виски, или еще чего-нибудь?

— Нет. Просто будь умницей — отчаливай побыстрее.

Кристофер был такой милый, такой друг-приятель, красивый, стройный, молодой; лицо, хоть и бледное, но дышит здоровьем, светло-голубые глаза светятся умом и joie de vivre.[51]Я смотрел на него с отвращением.

— Кстати, мы вытащили Мика из каталажки. Он придет сегодня вечером.

— Его оправдали? Очень плохо.

— Нет, нет, отпустили на поруки.

— А откуда ты взял денег?

— Клиффорд дал.

— Ну и дурак. Слушай, уйди, пожалуйста. И ради всего святого одерни свитер.

Теперь я лежал и терзался мыслью, что Кристофер видел Клиффорда. Оснований для самоистязания не было никаких — просто я терзался, и все. Мысль, что, по всей вероятности, Клиффорд выложил эти пятифунтовые банкноты, лежавшие на моем ночном столике, не улучшала дело, а лишь ухудшала. Из кухни доносился голос Кристофера, распевавший:

«Кто же это, чайка моя? Кто, кто, кто? Грустно мне, чайка моя, тоскую, тоскую-я!»

— Заткнись!

Тишина.

Через какое-то время прибыли Мик и Джимбо, а еще через какое-то время из комнаты Кристофера донеслись тихие звуки таблы. Когда в восемь часов вечера Томми позвонила у входной двери, открыл ей Кристофер.

— Миссис Улмайстер пришла. — Фамилия Томми для Кристофера явно звучала несколько комично или даже обрядово.

К этому времени я уже чувствовал такую жалость к себе, что обрадовался Томми. В конце концов, женщина есть женщина, и ее обязанность быть ангелом-врачевателем. И Томми принялась врачевать меня.

— Родной мой, что с тобой? Ты болен?

— Да.

— Температура? — Она пощупала мой лоб. — Есть у тебя термометр?

— Нет.

— Ты совсем застыл. — Это после того, как она пощупала мои ноги. Я лежал в пижаме. — И согревашка у тебя совсем холодная.

— Если ты имеешь в виду мою бутылку с горячей водой, то можешь вдохнуть в нее жизнь.

Томми засуетилась: вскипятила чайник, нашла еще одну бутылку, наполнила ее горячей водой, сунула обе бутылки мне в постель, нашла еще одно одеяло и еще одну подушку и приготовила мне великолепное горячее питье из виски и лимона. Затем она села подле меня на постель, обняла меня и принялась поить, слегка отхлебывая из того же стакана.

— Не будь такой идиоткой, Томазина, подцепишь грипп или что там у меня.

— Я хочу подцепить твой грипп. Я хочу тебя. Я люблю твои вирусы и все твое. — И она поцеловала меня в губы.

— Дуреха ты, Томкинс. Какое прекрасное ты сделала мне питье.

— Согрелся?

— Немного. Меня все еще…

— Я тебя сейчас как следует согрею.

И она мгновенно сбросила с себя одежду. Полетели туфли. Синие итальянские бусы, звякнув, легли на стол. Коричневый норвежский свитер упал на пол, за ним — синяя твидовая юбка, затем шерстяная рубашка, которую она предусмотрительно носила, и лифчик. За ними последовали красные шерстяные панталоны, и уже более осторожно были сняты темно-синие колготки. И вот — Томми рядом со мной, ее маленькое сильное теплое тело прижалось ко мне, ее пальчики завозились с пуговицами моей пижамы, принялись ласкать черную поросль на моей груди, ее чудесные длинные ноги легли вдоль моих ног.

Я рассмеялся. И мы предались любви. И я в приливе счастья, казалось, вдруг нашел предопределенный судьбою выход, спасение от всех страхов, которые терзали меня. Мир ненадолго показался удивительно простым и прекрасным, ближайшее будущее — вполне сносным. И это было реальностью, словно из страшного сна я переместился в явь, в реальный мир. Мы долго лежали молча, голова ее покоилась на моей груди, губы, зарывшиеся в мою черную шерсть, что-то восторженно шептали, ее бедра, ее ноги были плотно прижаты ко мне, ступни переплелись с моими ступнями. На меня снизошла сонная одурь, я согрелся и если не был безусловно счастлив, то ощущение счастья, которое обычно не было мне свойственно, где-то маячило в отдалении.

— Вот видишь, — сказала наконец Томми.

— Что я вижу, крошка Томкинс?

— Ты любишь меня.

— Я просто дал тебе делать со мной что хочешь — только и всего. У меня не было сил противиться тебе.

— Хилари, у нас с тобой ведь все так хорошо, право же. И дело не только в физическом влечении. Нет, нет, хоть ты и прикидываешься, что это так. С таким, как ты, иначе быть не может-. Ты же — сплошной интеллект, Ну, конечно, не сплошной, слава Богу, существует и еще кое-что, кое-что чудесное, но ты не мог бы заниматься любовью с женщиной, если бы не любил ее.