Больно только когда смеюсь - Дина Рубина

— Понятно, — говорю я.

— А в океане их всех вообще акулы съели. Вы, Дина Ильинична, взяли купальник-то? Поплавать?

— Знаете… — мямлю я… — Предпочитаю просто душ… если можно…

— Напрасно, напрасно! Они на людей редко нападают. Случаев десять в год, не больше… Это все «Гринпис» проклятый… Акулы им дороже людей… Да, собственно, и акулы-то не проблема. Проблема у нас — гремучие змеи.

— Ах, вот как… — вежливо говорю я, цепенея от ужаса: змеи, несмотря на то, что они — тотем моего гороскопа по году рождения — повергают меня в состояние падучей.

— Ну да. Главное, присутствия духа не терять. У нас сразу: вертолет, госпиталь, сыворотка… И все — о'кей… Да нет, все будет хорошо — с энтузиазмом продолжал милый человек. — Тут все можно пережить, кроме хэрригана.

— А… это кто? — уже в полуобмороке спрашиваю я.

— Не кто, а что: хэрриган, ну! Ой, простите, по-русски — «ураган». Видите, вон, в зданиях — проемы окон зияют?

Отлично, думаю я, закрывая глаза: значит, жара, крокодилы, акулы, гремучие змеи, ураганы, пенсионеры…

Меня привозят, я выступаю перед действительно немногочисленной, но доброжелательной аудиторией; заработок плевый, но мне уже не до заработков. Мне бы сесть завтра на самолет и вернуться к сестре в Бостон.

Встретивший меня милый человек предлагает завтра «показать город». Я — делать нечего, — вежливо соглашаюсь, стараясь скрыть тайный ужас перед этой прогулкой.

— Тогда я зайду за вами в 7 утра.

— Почему — в 7? — осторожно интересуюсь я.

— А в 9 утра гулять где бы то ни было на улице уже просто невозможно — охотно отвечает он. И я ему верю.

И наутро мы уже идем пешком по городу, по набережной, я разглядываю яхты, виллы, парки… на каждом шагу вспоминаю свою умную сестру, и не вслушиваясь в голос моего провожатого, молча клянусь себе, что отныне… никогда, никогда!!! Господи, скорей бы сесть в самолет…

— У нас тут и люди разные интересные живут… — краем уха слышу я… — Например, воздушные канатоходцы Лина и Николай Никольские. Может, вам случалось бывать на их представлениях? Видели бы вы, как Коля шел по канату между двумя небоскребами! Без страховки!

И я останавливаюсь, понимая в этот миг — ЗАЧЕМ судьба приволокла меня в летний невыносимый Майами.

Глядя на мое ошеломленное лицо, провожатый спрашивает:

— Хотите познакомиться?

А я одними губами: — Хо-о-очу-у-у!!!

Так и встретилась с замечательной Линой Никольской, которой и посвящен роман «Почерк Леонардо».

— В ОДНОМ ИЗ ИНТЕРВЬЮ ВЫ СКАЗАЛИ, ЧТО ЭТА ВОЗДУШНАЯ ГИМНАСТКА «ПОДАРИЛА ВАМ РОМАН».

— До известной степени так оно и есть. Просто Лина с великолепной щедростью делилась своим Цирком, профессиональным багажом, судьбой, наконец. Моя героиня — Анна — проживает довольно значительную часть цирковых коллизий Лины Никольской. Целый год мы интенсивно переписывались; и это была настоящая работа, настоящая честная пахота: я «вскапывала» цирковое поле по сантиметру, изучая досконально все малейшие детали профессии и самого этого великого завораживающего мира.

А в первое наше свидание я была потрясена совсем другим: дом Никольских в Майами представлял собой настоящий питомник разных зверей. Несколько десятков попугаев! Кошки, собаки, целая стая белых павлинов во дворе… Кого там только не было. Разве что крокодилов и акул недоставало. Первым, кого я увидела, был огромный, щедро изукрашенный матушкой-природой попугай. Сначала я решила, что передо мной довольно аляповато сделанная игрушка, уж больно яркие цвета: грудь зеленая, крылья красные, голова синяя. Безвкусица какая-то… И вдруг голова игрушки склоняется к плечу, и на меня внимательно смотрят черные бусины глаз.

Лина сказала: «Ну, этот — так, красивая декорация. А вы вот взгляните на мою любимицу Шурочку, горбунью. Она не в клетке, она у меня в спальне живет».

Так я впервые увидела попугая жако. Умница, говорунья Шурочка в первую же минуту выдала мне свой репертуар. А когда в комнату вошла собака Каштан, Шурочка свесила с кровати крючковатый нос старой революционерки Розы Люксембург и прокуренным голосом проскрипела: — Каштан! Чего тебе?

У меня даже колени ослабли от потрясения.

Так появился еще один герой романа — Говард. Попугай жако.

— ЧЕМ БОЛЬШЕ ПУТЕШЕСТВУЕШЬ, ТЕМ ЛЕГЧЕ ПОНИМАЕШЬ ДРУГОЮ — СТРАННИКА, ПРОХОЖЕГО, ТУЗЕМЦА… ВЫ СОГЛАСНЫ С ЭТИМ?

— Не совсем. Скажем, так: путешествия, возможность увидеть мир во всей совокупности его прекрасных и омерзительных черт, несколько смягчают наше изначальное неприятие «другого». Воспитывают нечто вроде смирения, дают осознание того, что никогда, никогда тебе не понять до самого дна душу другого человека. Мы — разные. Мы — странные. Смиримся с этим.

Замечательный, остроумнейший Марк Твен, которому по роду занятий, да и по складу натуры, вроде, положено было понимать людей, в своих записных книжках демонстрирует поразительно смешные образцы неприятия «другого».

Например, о Франции:

«Во Франции нет зимы, нет лета и нет нравственности. За вычетом этих недостатков — прекрасная страна».

А о немцах — боже, чего только он не писал о немцах и немецком языке! Вспомните:

«Однажды какой-то бедняга, страдающий зубной болью, употребил свободное время на то, чтобы выдумать немецкий язык».

Или:

«Любое немецкое слово, если посмотреть на него в перспективе, сужается в конце, как железнодорожное полотно».

Или того лучше:

«У студентов Гейдельбергского университета принято драться на шпагах. Встречаешь человека, лицо которого исполосовано шрамами и не знаешь — то ли он ветеран многих войн, то ли просто получил высшее образование»…

Короче, если уж мы сослались на Марка Твена, придется согласиться с ним и по этому пункту:

«Когда вспоминаешь, что все мы сумасшедшие, многое становится понятным».