Юрьев день - Станислав Хабаров

«Занять их следует, – подумал Вадим, оглядывая ожидающих. – Но отчего это нет самолёта? И не из-за погоды. Свои летают ведь в любую погоду… Испытание бездействием. Пускай хотя бы здесь отдохнут от непрерывного „давай-давай“».

На огромных окнах аэропорта масляной краской были намалеваны огромные уродливые цветы, а рядом на запотевшем стекле кто-то пальцем вывел прекрасный женский силуэт. И выходило, что мир не без талантливых людей, но не всегда они в нужном месте. И их место не здесь, а на НИПе[3] – в пункте управления, откуда в короткой зоне видимости начнется сеанс управления «гибридом» – межпланетной АМС.[4] Впрочем незаменимых нет. И без них справятся. С тем или иным успехом. Вот именно. А нужно с наивысшим успехом, когда летит их голубчик, в котором их мечты и чаяния.

Чембарисов всем видом выказывал довольство судьбой. Дремал, изредка выпадая из сна, спрашивал и вновь проваливался в дремотную пелену снов.

– Эх, хорошо на белом свете жить, – сказал он, зевая, – никто тебя не дёргает.

– Хорошо жить – плохо, – отозвался Аркадия Взоров, – цель пропадает.

– Это смотря какая цель, – не удержался Вадим.

И они снова заспорили.

– Управление должно быть выделено, – настаивал Аркадий Взоров, – вы просто – отсталый. Управление полетами – отдельный этап.

– Какими полетами? Серийными, а у нас – экспериментальные.

«Как хороша, – думал Маэстро, взглядывая на девушку ГВФ. – Интересно, осознает ли она свою красоту или к красоте привыкают, как и к уродству?»

Он смотрел на неё короткими взглядами, и это доставляло ему тайное удовольствие. Что-то оттаивало внутри. Он чувствовал ещё в себе пустоту, но это была пустота ожидания в предчувствии заполнения её.

До своей первой поездки на ТП Маэстро считал себя чрезвычайно влюбчивым. Он мог неожиданно влюбиться, например, в девушку, встречавшуюся ему на улице по утрам. Сначала, встретив её, он отмечал про себя мимоходом, что она недурна и не более того. Потом ожидал встречи с ней, просыпался и думал, что встреча ещё впереди, и огорчался, не встретив. Когда он взглядывал на неё, в груди у него щемило. И ему казалось, что она знает и чувствует то же самое. Он был большой выдумщик. Однако, когда она исчезала с горизонта, он недолго жалел, понимал, что это всё не всерьез, и ожидал серьезной любви.

Как и многим несобранным людям, Маэстро хотелось организоваться, распланировать жизнь, как садик, убрав заросли и бурелом. Тогда на всё бы хватало времени, но так постоянно не получалось, хотя он жил в общежитии и не был обременён семьей. А, может, это и мешало. Каждый вечер проблема: где ужинать и куда пойти?

Он постоянно занимался организацией труда и быта, составлял планы на день и на неделю, а временами начинал даже «новую жизнь»: пересиливал себя, делал то, что не хотелось. Это не сложно. Нужно только браться сразу, не раздумывая. Регулярно делал зарядку и по утрам обливался, а после первой поездки на ТП наметил себе правила тренировочных знакомств.

«Обязательно нужно знакомиться, – убеждал он себя, – обязательно и принудительно, по несколько знакомств в день. Это необходимо, а то я не умею сходиться с людьми, например, как Славка. У него все знакомые и друзья».

Разговаривать в первый раз ему было просто мучительно, потому что он думал и за себя и за собеседника. «Нужно больше знакомиться. Особенно с женщинами. Это естественней. Нужно отработать манеру держаться и легкий стиль».

Но знакомиться ему было мучительно, и он откладывал обязательные знакомства на неопределенный срок. Очень стойким иммунитетом оказался стыд от первой поездки на ТП.

– Красиво здесь, – признался Маэстро, поглядывая на светящийся, стеклянный вестибюль гостиницы.

– Обожди, – сказал ему Славка. – Сейчас закину удочку насчет двухместного, отдельного. Жди меня здесь.

И он подошел к мужчине, одиноко стоявшему на шоссе.

Вдоль шоссе гуляли парами и коллективами, и стук каблучков влетал во все окна обеих гостиниц, потому что все окна и балконные двери и даже многие двери в коридор были распахнуты настежь.

– Двадцать третья, – выходила из светящегося вестибюля дежурная. Двадцать третья.

Дежурная была симпатичная и молоденькая, высокая, широкими чуть вывернутыми губами напоминающая Брижит Бардо.

– Мальчики, – обращалась она к стоящим вокруг, – покричите Варсанофьева.

– Варсанофьев! – кричали снизу, а на третьем этаже выводили старательно:

«Улица, улица,

Улица широк-а-я…»

– тянули женский и мужской голоса.

«Отчего ты, улица,

Стала кривобокая?»

Мужской голос медлил, растягивал слова, и оттого «широкая» выходило длинно.

– Вар-са-нофь-ев!

– Кого? – закричали с балкона на третьем.

– Варсанофьева к телефону. Я больше не могу кричать, – расстроено говорила дежурная.

– Леночка, – гремел сверху появившийся Варсанофьев. – Давай к нам и кричать будет не надо. Будем говорить шёпотом.

– Давайте скорей. И где это Дашка заблудилась? – спрашивала дежурная. А обрадованные командированные, которым нечего было делать, кричали хором:

– Да-ша, где ты блу-дишь?

В это время с другой стороны дома заиграл магнитофон, и дежурная сказала с сожалением:

– Где это играет? Ах, где это играет? Мальчики, позовите, если позвонят, – и она пошла вокруг дома, посмотреть, где это играют.

– Бедная, – почему-то пожалел её Маэстро. – Скучно ей здесь, Он посмотрел на тонкую удаляющуюся фигурку, на частые пуговички «по позвоночнику», изгибающиеся при ходьбе, и ему стало горько и грустно, как будто что-то прекрасное проходило мимо. Он совсем не ожидал теплого вечера и этой грусти и тоски по непонятному и несбыточному. Когда он прежде думал о ТП, то представлял цех, похожий на сборочный в Краснограде, пустыню и жару.