Sacre Bleu. Комедия д’искусства - Кристофер Мур

— Что?

— Люсьен, ты же знаешь — я выследил ее до квартиры Красовщика. И поговорил с ним.

— Знаю, Анри. Ты решил, что он тебе врет насчет Винсента.

— Да я просто уверен, что врал. Но я тебе не говорил, что спросил у него насчет Кармен.

— Кармен? Почему?

— Когда я его увидел напротив «Дохлой крысы» — в тот день ты столкнулся с Жюльетт, — я вспомнил, что видел его с Кармен.

— Да ну!

— Сам же знаешь — я почти не помнил себя с Кармен.

— Абсент, — сказал Люсьен. — Поэтому-то мы и отправили тебя к матушке. Для твоего же блага.

— Черт возьми, Люсьен, не в абсенте дело. Ты же слышал доктора Гаше. Ренуар, Моне — у всех бывали провалы в памяти, галлюцинации, всех отбрасывало в прошлое. Ренуар помнит Красовщика, но о нем — ничего. У тебя тоже так было, а ведь ты абсент не пьешь, правда? Дело в краске. Что-то в ней не то. И она действует не только на художника. Я нашел Кармен, Люсьен. Отыскал, а она понятия не имеет, кто я такой. Говорит, всему виной лихорадка. Она чуть не умерла после того, как я уехал.

У Люсьена от такого откровения онемело лицо — и от того, как он поступил с Анри, и от того, что это может значить для них с Жюльетт. Он, Морис Жибер и Эмиль Бернар своими руками выволокли Анри из мастерской, вымыли его, одели, а потом Жибер и Бернар самолично отвезли Анри в замок к его матушке и остались сидеть с ним, пока не просохнет.

— Ты же убивал себя, Анри.

— Я картинки красил.

— Мы старались быть тебе добрыми друзьями…

— Она меня не знает, Люсьен, — выпалил Тулуз-Лотрек. — Не помнит даже, что мы с ней были знакомы. — Он задавил окурок сигары о пол — чего Брюан не только не запрещал, но и всячески поощрял, — после чего снял pince-nez и сделал вид, что протирает запотевшие линзы углом шейного платка. — Вот это я и пытался сказать. Жюльетт может тебя даже не признать.

— Признает. Пошли сейчас же в Батиньоль. Мы спасем ее — какими бы узами Красовщик ее ни опутал, мы их разорвем. Она поймет маму и простит ее за то, что двинула ей сковородкой. Сам увидишь.

Анри покачал головой.

— Думаешь, я туда не возвращался? Ты неделю провел без сознания, Люсьен, и мы были уверены, что причиной этому — она. Само собой, я еще раз ходил туда, где она живет. Их там больше нет.

— А я думал, ты все это время провалялся пьяный в борделе.

— Ну, да — я был пьян, но не все же время в борделе. Я взял фиакр до их квартиры — ну и прихватил с собой двух шлюх на крайний случай. Консьержка сказала, что как-то утром заглянула к ним проверить, а Красовщика и девушки там не оказалось. Ни словом не предупредили, что съезжают.

— Мы ее найдем, — сказал Люсьен и, даже не договорив, понял, что они описали полный круг.

— Как мы ее нашли, когда она исчезла два с половиной года назад? Как я нашел Кармен после того, как вернулся от матушки?

— Но мы же их нашли.

— Мы нашли их благодаря Красовщику.

— Тогда мы снова найдем Красовщика.

— Мы художники, — сказал Анри. — Мы не умеем ничего находить.

— За себя говори. Я ее найду.

Анри вздохнул и залпом допил пиво, посмотрел на стойку бара. Брюан еще не вернулся оттуда, куда пошел за лестницей. В углу по-прежнему дремали мясники. Девица за стойкой уронила голову на руки и тоже готовилась отчалить к Морфею.

— Ну и ладно. Давай тогда занесем картинку за стойку. И пойдем навестим твоего приятеля профессора Бастарда.

— Ле-Профессёра? Так он же трехнутый.

— Не думаю, — ответил Анри. — Мне кажется, он просто эксцентрик.

— Ну, папаша у него был трехнутый, — сказал Люсьен, тоже допивая пиво.

— Как и мой. Как и твой.

— Ну… да, этот уж точно был эксцентрик.

— Ну так что — идем смотреть, не отыскал ли Профессёр секрет пигментов Красовщика?

* * *

— А нам разве не в Академию? — спросил Люсьен, пока они спускались по заднему склону горы и шли через Дебри. Солнце уже перевалило за полдень, и в нахаловке кипела всяческая деловая жизнь: доили коз, собирали тряпье, гоняли крыс. (Да-да, здесь устраивали настоящие крысиные бега. Старому Профессёру так и не удалось выдрессировать своих питомцев, чтобы они инсценировали «Бен-Гур», но после его смерти Бастард-младший отдал маленький ипподром и натренированных для скачек грызунов местным мальчишкам, и те основали тотализатор. Теперь мальчишки, конечно, выросли — почти пятнадцать лет кряду они устраивали по двадцать заездов в день. При этом им удалось наглядно доказать, что даже в самых мерзких трущобах, сплошь населенных бандитами, нищими, блядьми, жульем, распутниками, пьянью, бродягами, бездельниками и отъявленными хорьками, возможно отыскать еще более низкопробную клиентуру. Ле-Профессёр-Дё, пионер только зарождавшейся полунауки социологии, уже провел полевые исследования этого явления.)

— Он мне сказал, что сегодня будет дома, — ответил Анри, перехватил трость поудобнее и постучал в облезлую дощатую дверь Профессёра латунным набалдашником. Изнутри зашипел пар, словно одновременно тормозили несколько кофеварок эспрессо, и профессор Эмиль Бастард открыл дверь и неловко высунулся в проем, едва не стукнувшись головой о низкую притолоку.

— Господа. Добро пожаловать. Заходите, прошу вас. Я вас ждал. Люсьен, очень рад тебя видеть.

— И я, — ответил Люсьен.

Тулуз-Лотрек, припадая на ногу, шагнул в дом, но оглянулся на Люсьена и прошептал:

— Был не прав. Он и впрямь трехнутый.

Люсьен кивнул, пожимая руку Профессёру. Тот и так был очень высоким человеком и сухим орлиным профилем своим напоминал некую затрапезную болотную птицу — быть может, белую цаплю с академическими наклонностями, — однако сегодня росту в нем было по меньшей мере на фут больше, чем обычно. Пока он вел гостей в комнату — осторожными нерешительными шагами, — ему приходилось пригибаться под каждой потолочной балкой. Под брюками у Бастарда наблюдалось что-то вроде ходуль, но обутых, чтобы походило на его собственные ноги. На ходу Профессёр хрустел скорлупками фундука, разбросанными по всему полу.

— Прошу садиться, господа. — Бастард показал на два стула, а сам сунул руку в брючный карман и пошевелил там каким-то переключателем. Опять зашипели газы, и после череды пневматических рывков Профессёр принял сидячую позу.

А Люсьен и Анри отнюдь не сели — они пялились. Хотя Ле-Профессёр сидел, он не сидел ни на чем. Он просто принял сидячую позу в воздухе — совсем как те достачливые уличные кривляки, от которых в Париже нет продыху: то они ходят против ветра, то карабкаются по воображаемым лестницам, то попадают в невидимые ящики, из которых выбраться могут лишь при жертвовании десятисантимовой монетки или появлении жандарма с дубинкой.