Сестра Зигмунда Фрейда - Гоце Смилевски

— Я хочу остаться здесь, — произнесла Добрая Душа, съежившись на кровати.

— Для тебя этого места больше не существует! — воскликнул один из братьев, схватил ее за плечи и столкнул с кровати. — Мы увозим тебя домой навсегда!

Добрая Душа протянула руки к тумбочке, схватила несколько деревянных лошадок, цветов и ангелочков и рассовала по карманам ночной рубашки.

Какая-то женщина в палате, где жила Добрая Душа, открыла окно и закричала во весь голос:

— Людииии! Уводят Добрую Душу! Людииии! Идите попрощайтесь с Доброй Душой! Уходит Добрая Душа! Уходит навсегда!

Окна клиники открылись. Мы стояли у решеток и наблюдали, как ворота больницы открываются и двое сильных мужчин уводят свою сестру. Она была в ночной рубашке, в шлепанцах, и пока болталась между братьями, из ее карманов выпадали лошадки, цветы и ангелочки из дерева.

И тогда послышался плач Макса, протяжный и пропитанный болью, словно жалобный вой на луну. Братья Доброй Души на миг остановились, замерла и она между ними, повернув голову туда, откуда ее забирали. Макс замолк. Мы немо наблюдали через решетки наших окон, как Добрая Душа удаляется. Пытаясь обернуться к тем решеткам, за которыми стоял Макс, она так и шла, повернув голову — ноги ее направлялись к одному краю света, а глаза смотрели на другой. И когда она достигла выхода, перед самыми воротами клиники вырвала одну руку из захвата брата, подняла ее и стала махать. Она махала так, будто делала это первый раз в жизни, махала так, будто делала это в последний раз. Ее брат схватил ее за руку и вывел за ворота. Ее силуэт исчез прямо у нас на глазах.

В тот день все потонуло в странной тишине.

Мы много дней разговаривали о Доброй Душе, надеялись, что она вернется, а потом забыли о ней. Вспоминали только тогда, когда видели лицо Макса, но на него мы старались смотреть как можно реже. Он оставался в своей постели, часами, днями, неделями лежал неподвижно, кусая платочки, фартуки и лоскутки, которые собрал под своей подушкой.

— Проснись, — услышала я ночью голос Клары. — Тишина.

Это был наш уговор с первых дней в клинике Гнездо — если одна из нас просыпается в мгновение тишины, она будит другую. Я встала, подошла к Кларе. Мы стояли у открытого окна — смотрели в парк. Стояла летняя ночь, и вокруг нас подрагивало теплое молчание. Я посмотрела на Клару, глаза ее были закрыты. Я сделала то же самое и, зажмурившись, стала вдыхать спокойствие. Из какой-то отдаленной палаты послышался крик — пролетел и потух. Потом раздалось противное хихиканье, к нему присоединился сухой плач, по полу палаты над нами простучали шаги, тяжелые, как стук копыт, из палаты рядом с нашей донесся звук ударов о стену, из другой палаты рядом — бормотание, откуда-то долетели неясные слова, взывающие о помощи, слова, которые благодарили, и слова, полные негодования, мольбы о свободе, откуда-то просочились человеческие голоса, похожие на бульканье воды, рев животного, птичий крик, голоса, звучавшие как ветер, дувший сквозь ветви, и голоса, звучавшие как удар камня о камень.

Внезапно все стихло, будто что-то сдавило все горла. Тишина. А потом все голоса снова загремели — плач и хихиканье, крики и рев, бульканье и завывание, мольбы и жалобы, благодарности и проклятия.

Клара закрыла окно и сказала:

— Все нормальные люди нормальны одинаково, каждый сумасшедший сходит с ума по-своему.