Демоны в раю - Дмитрий Липскеров

Каким-то провидением Господним поезд вдруг сбился с пути и простоял полдня в тупике маленького городка со странным названием Крыс.

Он открыл глаза и все вспомнил… Тогда еще здесь не было железной дороги…

Спросил проводника — долго ли стоять поезд будет?

— Долго, — махнула рукой проводница. — Часа два… Там стрелочник запойный живет, забывает перевести, а машинисту куда ночью разобрать, какие рельсы правильные…

Парикмахерскую Вал нашел быстро. Сел напротив на лавку и смотрел на старенькое заведение с покосившейся линялой вывеской.

А потом он услышал голос. Голос был низким, но принадлежал женщине.

— Ефимочка!.. — донеслось. — Моя Ефимочка!

Сначала из дверей парикмахерской выбежала маленькая девочка, кудрявая и черноволосая, в смешном, почти до пят, платьице… Она убегала от матери — большой монументальной женщины.

А женщина шутливо догоняла дочь и продолжала звать:

— Ефимочка!.. Моя Ефимочка!..

Он с трудом нашел поезд и всю дорогу до Нальчика пролежал ничком на полосатом матрасе. Ему никогда не было так плохо и вместе с тем странно. Все перемешалось в его душе. И смерть Толика Пака, и отцова смерть, большая и маленькая Ефимочки, их образы словно стояли перед глазами, догоняя в воображении друг друга. Большую он вспоминал мистической всадницей, а маленькую видел в первый раз, но сердце почему-то сжималось…

— Ефимочка! — прошептал он. — Моя Ефимочка!

На вокзале Нальчика он нанял машину…

…Он сидел за обеденным столом и пил водку. Стаканами. Ничего не брало, особенно когда натыкался на материн взгляд. Трезвел от покорного судьбе выражения глаз.

— Не пей! — просила она жалобно.

Но он вливал в себя бутылку за бутылкой, пока в мгновение одно не провалился в преисподнюю, как будто пулю в висок пустил…

Когда вернулся, почти мертвым, вновь увидел глаза матери, которые опять страдали, теперь за него. Он подумал о ней, как о покорной корове, которую поведут на заклание, а она еще извиняться будет, что не быстро шла по дороге… Вэл любил свою мать, но никак не мог сопереживать ее горю, так как у него было свое, куда большее, как ему казалось. А объединить горе, чтобы оно стало общим, как-то не получалось.

И только когда он ел ее пироги, какие-то материнские молекулы, вместе с мясной начинкой, попали Валу в нутро, мгновенно размножились, и он с пронзительной тоской подумал, что любит ее безмерно, до слез в глазах, до желания вновь родиться, чтобы чувствовать ее руки постоянно, зарываться в них детским личиком, спасаясь от окружающего мира…

— Мама, — произнес он. — Я люблю тебя!.. А она спросила:

— Вкусные пироги?

Сейчас она была не с сыном, а душу мужа пыталась отыскать во вселенной.

Но Валу ответа не требовалось, он повторил.

— Я люблю тебя…

— И я тебя, сынок… Ты так похож на отца… Другие мальчики не так…

Он несколько дней отсыпался, не выходя на улицу. Только ел и спал в своей кровати, стоящей возле окна с самого детства. И из детства сны к нему приходили, которые заставляли улыбаться, но память о которых растворялась в высших сферах с первым солнечным лучом.

А потом он отоспался и отъелся…

Он отыскал свои старенькие сатиновые штаны и башмаки…

Он пошел в горы…

Он видел горного козла, который прыгнул в неизвестность…

Он боялся, что будет спотыкаться, отвыкши от гор, но ноги вспомнили сразу…

Он увидел спящую сову, которая, недовольная, что потревожили, почти рухнула с ветки и тяжело полетела куда-то…

Отыскал место, которое вдруг причинило ему забывшуюся боль. Слишком много боли за последнее время… Он встал на четвереньки и, как волк, нюхал землю, в которую когда-то проливалась его любовь… Он отыскал ее запах, который обжег ноздри…

А еще он услышал:

— Ты обещал умереть на четвертый день…

Как будто ему выстрелили в затылок. Он при гнулся, собираясь быть убитым.

— Ты жив?

Он обернулся.

Она, прекрасная, ослепляющая, стояла на возвышении и улыбалась.

— Так ты жив, Вэл? — переспросила.

— Нет, — ответил он. — Вэл умер, как и обещал…

— Тогда кто ты?

— Я — Валерий Рюмин, внук своего деда.

Она не улыбалась.

Он хотел было броситься к ней, но удержался, как будто что-то сломалось внутри, то ли печень вывихнулась.

— А я по-прежнему Эля…

— Ага…

— Я написала тебе пятьсот тридцать писем… Прости, что я не умерла!

— Я не получал…

Она пожала плечами.

— Африка, это так далеко…

— Наверное…

На него словно ступор нашел.

— Ты спала с негром? — вдруг спросил он.

Она повернулась к нему спиной и ловко побежала вниз…

Он до вечера просидел в пещере, а потом спустился в село.

— Мне никаких писем не было, мама, за эти годы?

— Нет, сынок… Только отец писал, чтобы я тебе приветы передавала… — Она что-то вспомнила. — Вот вместе с извещением о смерти отца с почты коробку какую-то передали… Но я забыла о ней…

— Какую коробку?

— Посмотри под кроватью.

Он вытащил запыленную коробку, похожую на обычную посылку. Прочитал на ней странное: «Шестой отдел КБКГБ против доставки адресату не возражает».

В этой коробке были Элины письма, освобожденные перестройкой. С конвертов аккуратно отпарены все почтовые марки. В чью-нибудь коллекцию пошли, какого-нибудь лейтенанта…

Во всех пятиста тридцати письмах были обыкновенные слова обыкновенной любви…

Он бежал к ее дому, когда уже наступила ночь. Он вспомнил ее тело, запах, глаза, себя в ней…

Он рвался в наглухо закрытый дом почти до самого утра. Стер до крови руки в порывах безумия. Выл, прося открыть и простить, а когда из-за гор вышло утро, то он осознал наконец что дом пуст… Лишь белый листок бумаги, сложенный вчетверо, был вставлен в щель между оконными рамами.

На нем было написано: «Вэл умер!!!»

И действительно, в это утро он умер для нее окончательно.

Из Нальчика он возвращался самолетом.

Он стер из своего сознания обеих Ефимушек и ее, чей запах был разлит повсюду, по всему мирозданию…

— Где ты был? — допытывался Снегов. — Я думал, что ты погиб, как Толик!

— Дела, — коротко отвечал Вэл.

— Не оставляй меня одного, я пропаду!