Нас там нет - Лариса Бау

Нас повели к бабушкам на казнь. Тетя Римма хохотала во весь голос, а Бергсон сторожил нас сзади, чтоб мы не разбежались по дороге на экзекуцию.

Тут нам наши бабушки и вломили. Они были старорежимного поведения в смысле воспитания. Лилька визжала так, что ее не тронули. Себе дороже ее стукнуть — оглохнешь потом.

Тетя Римма и моя бабушка пошли незаметно возвращать штаны на веревку, Бергсон стоял на стреме.

Потом они гордились, что все прошло удачно, как у Чапаева.

* * *

В детстве мне повезло географически. Наша квартира выходила на шумную улицу, а под балконом была остановка двух троллейбусов и даже еще автобуса.

То есть вы понимаете, с балкона можно было партизанить — бросаться на усталых после работы граждан бумажными кубиками с водой, брызгать на них из клизмы, стреляться промокашными катышками и просто плеваться. Опознать партизана было трудно, над нами был еще один балкон, с которого палила Светка. Но если ловили, нам доставалось сразу обеим, на всякий случай.

Однажды под нашим балконом остановились тетя Римма, Аилькина мама, и еще какая-то толстая тетенька. Ну если тетя Римма кого остановит — это надолго, ей всегда есть что рассказать из своей акушерской жизни, а тетеньки любят такое слушать, ахать и даже креститься. Поэтому у меня было время набрать полный рот слюней и осторожно их выпустить.

И попасть! Да, попасть толстой тетеньке прямо в вырез платья на кромочку сисек. Тетенька подумала, что это ворона описалась случайно. И даже не расстроилась, так ей интересно было тетю Римму слушать.

Ай да я, ворошиловский стрелок!

* * *

«Сраная жопа,

холерный малахит!»

Вот такое выражение, которое надо было выкрикнуть не как обидку и обзывалку, а как заклинание.

Знали ли мы в ту пору про малахит? Нет. Холеру — да, знали, нас пугали холерой, обзывали холерой, из журнала «Огонек» моя бабушка вырезала репродукции картин, там была одна, про голод в войну. Вот так я холеру и представляла, в виде худой полураздетой бабки.

Ну про сраную жопу и объяснять никому не нужно. Это смертельно: дуэль немедленно.

А вот малахит? Думали, что это болезнь такая, как осложнение от холеры. Было известно слово «малахольный» — как бы жалкий придурок. Ну, думали, от холеры сумасшествие такое происходит. Лилька, у которой мама детородный доктор была, говорила «ларинг-ит» — это воспаление горла. Она вообще всякие медицинские учености знала. А я решила, что малах-ит — это воспаление малаха. Осталось найти этот орган — малах, у которого из-за холеры воспаление было. Из нас всех в это время только я умела читать ученые книги. Но в медицинских книжках Лилькиной мамы я такого органа не нашла.

А спросить тетю Римму мы стеснялись. Бабушку мою спрашивать было бесполезно. Она бы выпытала из меня, откуда я это взяла, и досталось бы сразу и за сквернословие, и за пустое времяпрепровождение, и вообще. Берта говорила, что ее мама и бабушка темные люди, Таня сразу бы напоролась на крик, что мы все мерзавки и мерзавцы с юных лет.

Борька отважился спросить у сестриного мужа — это был человек гуманистых идеалов, он даже эказмен сдал по этим идеалам на отлично в апсирантуре. Сестрин муж сначала удивился, а потом долго смеялся. Сказал, что это минерал, камень то есть, неживой, и поэтому не болезнь никакая. Мы не поверили, но в энциклопедии у Лильки нашли: да, минерал, зеленый.

Через несколько лет мне подарили красивую книжку: Бажов, «Малахитовая шкатулка». Ну не могла я без смеха ее читать.

* * *

Посреди печальной и неблагодарной жизни моего детства случилось мне отдыхать на чужой даче. Это когда меня к матери возили. Дача была под Москвой, там был сад, озеро, земляничные полянки и многое другое для утешения. Дачу сняли вместе с семьей, где было двое детей, один моего возраста, другой постарше. Мальчики.

С одной стороны, с девочками играть привычней — куклы там, дочки-матери, домик охомячить. Но девочки меня не любят, играть сторонятся, скучают со мной, раздражаются.

Мальчики же меня вообще не возьмут, разве что на побегушках или неловким фашистом каким-нибудь, которого победить легко и гордо. Зато после игры с ними интересней, они любят поговорить о невидимом. С мальчиками хорошо быть девочкой, неполноценным участником, капризным ниспровергателем, плаксивой ябедой. Их можно молча наблюдать со стороны и придумывать удобную невысказанную дружбу.

Младший оказался совсем дурачок. Даже нечего сказать, только передразнивать его капризы за обедом.

А вот старший… он читал толстую тяжелую книгу про строптивого кита и мстительного человека. Ну все, играть позовет, меня сразу китом назначат, ловить и убивать.

Снисходительно пересказывая мне книгу, он рассуждал, как трудно быть этим капитаном Ахавом, одержимым местью, и темная печаль охватывала мое сердце.

— Мы уедем в начале августа, — сказал он. — Мама хочет.

— Почему? Почему? Ты еще не дочитал до половины, в августе озеро потеплеет, можно купаться, поспеют ягоды, почему?

— Потому что мой папа и твоя мать уезжают на работу вместе, а моя мама плачет с твоей бабушкой…

* * *

В какой-то недобрый день я услышала, как сапожник неправильно произнес слово «дурак». Дедушка молча указал на меня рядом, сапожник извинился: «Ты, кызымка (доченька), не слушай». Как же, не слушай! Только и делаю, что слушаю, жизнь познаю!

Пришла домой, надменно сообщила бабушке, насколько у нас неграмотный сапожник, даже слово «дурак» правильно сказать не может. В ответной лекции упор был сделан на грехи:

1. Презрение несчастного старика за его трудную жизнь, в которой он не научился грамоте.

2. Донос — самый страшный грех.

3. Повторение бранных слов.

— А разве «дурак» бранное слово?

4. Пререкание с бабушкой, когда ей некогда.

Во дворе мальчишки постарше не ожидали услышать от меня новой редакции «дурака». Впервые я почувствовала уважение и надежду.

В голове радостно завертелось: будак, рудак, фудак, судак. СУДАК!

Бабушка вышла во двор к соседкам, я подошла, вежливо осведомилась:

— Судачите-мудачите?

Мне это казалось верхом остроумия.

Мне и сейчас так кажется.

* * *

Скажу миролюбиво: мне в детстве казалось, что месть — основа справедливости. Отомстить, как правило, не получалось. Но мыслей о мести было достаточно. Например, представить описавшегося публично врага. Или чтоб он растолстел и развонялся. Или шея искривилась… ну необязательно навсегда, по раскаянию — можно и назад.

Никогда не удавалось поверить в проклятия, сглаз и порчу. Дедушкин сарказм по поводу сверхъестественного прочно усвоен. Просто очень хотелось перевести сверхъестественное в естественное.