Энциклопедия русской души - Виктор Ерофеев

метро

Я ехал в метро. Вдруг увидел человека, который раньше служил помощником генеральных секретарей, а потом, во время перестройки, его выгнали, и он ехал в метро. Он посмотрел на меня и узнал. Ему было стыдно, что я его увидел.

У него не было бляхи. Я подумал, что человек, который стыдится ехать в метро, не жилец. Скоро его действительно не стало. Его звали Пал Палыч.

инвалид

Инвалид вызывает у русских спазм смеха, злобу и желание прикончить. Русские жалостливы, но без сочувствия. Одноногого пиздят его же собственным костылем. Безногого топят в луже. Горбатого распрямляют ударом ноги. Косому выдавливают с хрипом последний глаз. Беременная женщина - тоже по-своему инвалид. На нее норовят спустить дворовых собак. Но иногда, когда в палисадниках расцветают астры, русские слагают об инвалиде дивные песни.

реклама распятья

Когда Серый умер, его душа, изнуренная болезнью, прилетела ко мне, когда я спал. Мы встретились в промежуточном измерении, приюте усопших и спящих душ, отличительной особенностью которого был серый, облачный фон. Душа Серого обладала резвой стремительностью, говорящей об освобождении, многочисленности посмертных возможностей. Веселая, радостная, она обласкала мою душу порывистым восторгом дружбы. Я был не только внутренне польщен ее выбором, поскольку всегда гордился этой дружбой, но и обрадован легким преодолением каких-то наших земных противоречий и недомолвок. Вместе с тем, моя душа была не столь стремительна. Она была смущена.

Проснувшись, я устыдился своего смущения и долго думал о Сером как о моем единственном собеседнике среди людей. Возможно, смущение, некоторая даже холодноватость были защитной реакцией, доброй обязательностью моей души, боящейся увлечься, взметнуться, забыть воротиться, хотя Серый и не звал меня с собой. Возможно также, что в смущении выразилось мое сущностное "я", гораздо более глубинное залегание неведения о нормативах людского общения, о моей креативной прохладе, нежели я ранее обо всем этом подозревал. Столь очевидная мистическая суть сна не оставляла сомнений в высших ценностях мира и моей "по касательной" принадлежности к ним, ибо светская святость друга была если не абсолютной, то хотя бы исключительной в моем жизненном окружении. Я воспринял встречу душ не только как порыв, но и как последний в этом мире царский подарок Серого мне, поистине благую весть.

Это заставило меня оглянуться на мои опыты. Меня не возбуждает мнение о России как о пустом месте. Оно только развязывает руки, которые хотят быть развязанными. Я - частный случай гнойной принадлежности.

Россия повешена на дверной ручке, распята на осиновой балясине. Наш точный парфюм - тварь дрожащая. От всех этих перестроек наши хуи превратились в соленые огурцы.

я люблю смотреть, как умирают дети

В отдельно взятой стране начался обещанный конец света. Очевидно, его лучше всего встречать стихами раннего Маяковского. Но даже самая эпатажная строка русской поэзии покажется нынче слабой. В ней слишком много пафоса отчаянного протеста еще той, прекрасной эпохи. Теперь все - другое. Никто от конца света в ужас не приходит. Почему не пожить и без света?

Это же надо так оскотиниться!

Можно прекрасно представить себе, как обиженные бомбардировками своей малой родины, террористы рванут Москву, не несколько спальных домов, а всю Москву. Какая же будет радость для провинциальных политиков, как оживятся Питер и Урал! Надо будет выбирать новую столицу, в политических распрях и хлопотах скоро о Москве позабудут, да и не любят ее нигде, только позлорадствуют: одной Москвой меньше - какая разница.

Россия превращается во "фрагменты географии". Может, России уже нет? Как нет? Вот - карта. Так это только карта. Может быть, Россия чистая фикция? То, что мы живем в иллюзорной стране, с иллюзорным главнокомандующим, иллюзорным правительством, иллюзорным парламентом, иллюзорной внешней политикой, иллюзорной экономикой и иллюзорной оппозицией - это и так ясно. Но то, что из-под нас всех эту страну уже вынули, как матрас, и не с тем, чтобы продать, кому нужна рухлядь, а просто тихо отнесли на помойку, никому не сообщив - это, по-моему, очень возможно.

Ведь мы живем в абсолютно ложной реальности. Нам говорят, если вообще что-нибудь говорят, что мы совершаем поход из одной общественной системы в другую, и этим мы занимаемся в течении всех -х годов. Полный бред. Из какой системы мы выходим? Из социализма? У нас не было социализма - социализм в Швеции, а у нас был государственный произвол. Куда переходим? В капитализм? Но у нас нет даже зачатков инфраструктуры рыночного общества, есть только видимость деятельности и реальность опять-таки государственного произвола, видоизмененного - да, но лишь с тем, чтобы существовать дальше. Мы по-прежнему боимся властей, хотя, казалось бы, их выбираем. Они несутся мимо нас с наглыми рожами, с наглой мигалкой; мы по-прежнему ходим им кланяться, а они по-прежнему воротят нос.

Россия нам уже только снится.

Это возмездие за откровенный расизм русского обывателя, за цинизм верхов и похуизм низов, за весь наш чудовищно прожитый век, от Ленина до сегодня. Нам в России все казалось: обойдется. Как-нибудь проскочим. С помощью воровства, Бога и Запада. Мы летели в пропасть, но делали вид, что парим. Пыжились, изображая из себя сверхдержаву. Мы никогда не хотели признать глубину собственного падения.

Нет ничего удивительного, что у нас украли родину.

непосредственная реакция

Серый прижался ко мне и сказал, весь красный от возмущения:

- Наконец-то ты пишешь о том, о чем не шутят. На глаза у обоих навернулись слезы.

кокаин

Мы шли вдоль быстрой речки и даже поцеловались. Б.А.З. сказала, что хочет меня лучше узнать. У нее работа, которую она не бросит. Это был какой-то слабый градус страсти.

Она рассказала, что иногда через свернутую долларовую бумажку она нюхает кокаин.

- Кокаин! - фыркнул я. - Помогает при гайморите.

Она рассказала еще, что жена ее друга, коллеги по бизнесу, Марина, русского происхождения, косметолог из Голливуда, ее однажды трахнула на уик-энде.

Она вообще была очень доверительна. Я понял - это пиздец.

дача

Мой первый бог - Дед Мороз. Вдруг Б.А.З. спохватилась. Мы поехали смотреть Красную площадь. Все складывалось как нельзя лучше. Ночью - ко мне на дачу. Пить чай. До чая дело не дошло. Боже, она была душистая и бесстыже-целомудренная, как белая сирень. Я ломал ей ветки до самого утра. Утро было туманным. Я обломал ей много белых веток

б. а. з.

Большая Американская Зая улетела первым классом вместе с голубым "Мережковским". Позвонила из Шереметьево:

- У меня голова перевернулась от России. Я хотел спросить:

- Ты любишь меня? Но не спросил.