Психодел - Андрей Рубанов

В тот субботний день было ей грустно, Москву заметало, мама с папой с полудня чаевничали возле телевизора, дочери же находиться дома было неловко и неинтересно; все-таки взрослые дети должны жить отдельно от родителей. Странно было видеть и обонять их еду, макароны с сыром, колбасу или любимое блюдо папы: ломти белого хлеба, вымоченные в молоке и обжаренные затем в масле – дешево и питательно. Странно и печально было лежать в старой ванне, глядя на развешанные для просушки отцовские портки, нательные фуфайки, растянутые кофты с милейшими геометрическими орнаментами. Странно и трудно было наблюдать, как старики смотрят нелепые «Танцы со звездами», а потом очередную серию мыльной саги, где завязкой сюжета служит гибель некоего богатого умника в исполнении небогатого, со впалыми щеками, актера, а перипетии раскручиваются вокруг схватки вдовы и дочери от первого брака вокруг «контрольного пакета акций фирмы». «О боже, – думала Мила, вслушиваясь помимо воли в доносящиеся из-за стены обрывки телевизионных голосов, – какие акции, какой контрольный пакет? Если хозяин дела умирает, его фирма растаскивается приближенными за несколько часов». Так было с ее первым шефом: несчастный скончался от инфаркта, не дожив до пятидесяти, на следующий день в кассе и на счетах было ноль рублей ноль копеек, а через неделю банк забрал за долги всё имущество, включая гордость покойного: станок для изготовления пластиковой упаковочной ленты ценой в полмиллиона евро. Вдове достался автомобиль «Мицубиси Харизма», не добавивший бедной женщине ни грамма харизмы. Какая харизма, если муж помер. Когда позвонил Кирилл, и попросил о встрече, и добавил, что высылает такси, – Мила засобиралась с облегчением, быстро – в момент выбора обуви и духов – перешедшим в энтузиазм. В такую метельную, белую, холодную субботу нельзя дремать у голубого экрана, это глупо, скучно, немодно и несовременно. Нужно действовать на пределе бодрости: прорываться сквозь пургу куда-либо, где тебя ждут для беседы со стаканом вина горячего. Или, допустим, на сноуброде по склону лететь. Но только не маяться в тесно заставленном шкафами родительском доме, подавляя желание набрать давно знакомые цифры и спросить его – еще недавно самого близкого, дорогого и любимого, – хорошо ли ему теперь живется, одному.

Пятьдесят дней врозь – а ни разу не приехал, не посмотрел в глаза, не спросил: «Когда?»

В ресторане были свечи, и хорошие запахи, и стены, отделанные деревом, и Кирилл поднялся из-за стола, улыбаясь приязненно и чуть снисходительно – еще бы, девушка сама приехала, по первому зову, даже не стала подробно выяснять, о чем пойдет речь.

Собственно, а зачем выяснять? Ее и этого странного Кирилла, одетого в мягкий замшевый пиджак и рубаху с золотыми запонками, объединял только Борис; значит, речь пойдет о Борисе. И даже когда Кирилл сказал, что не хочет говорить о Борисе, они всё равно стали говорить о Борисе. Разумеется, Кирилл был тоже любопытен ей, все-таки необычный человек, не похожий ни на одного из ее знакомых, но любопытен опять же в связи с Борисом.

Она его совсем не знала, Кирилла. Заочно уважала (потому что Борис уважал), но в другой день, может быть, и не поехала бы, невзирая на всё уважение. Полузнакомый дядя приглашает в ресторан, высылает такси – как-то это всё немного двусмысленно. С другой стороны, за такси можно и самой заплатить, и за ресторан тоже, и вообще – пора развеяться, сколько можно проводить вечера в обществе Монаховой и ее Димы? С ними забавно, но ребятам и вдвоем хорошо. Забьются куда-нибудь в «Маяк», далее сценарий известен: Дима медленно напивается, к нему подсаживается то один, то другой активист богемно-интеллектуального сообщества, на салфетках и оборотных сторонах кассовых чеков сочиняются гениальные рекламные слоганы типа «Нам завидует Европа, наши цены – просто жопа» или заголовки гневных статей типа «Геополитические фрикции Саакашвили»; в этом сезоне умный Дима – самый авторитетный специалист по сексуальной рифме текущего момента; Монахова тоже медленно напивается, курит тонкие сигареты, хохочет и дерзит, ей всё можно, она Диме не просто любовница, но муза; далее творческий полет Димы сменяется агрессией, и мыслитель начинает ревновать свою музу к какому-нибудь хлыщеватому продюсеру какого-нибудь кабельного шоу, следует неловкая, но бодрая потасовка, Монахова в восторге, далее – занавес. Мила трижды участвовала в творческих пьянках и потом решила завязать. Пыталась сидеть дома, читать, пробежала полтора модных романа, ничего не поняла, перестала, а книжки выбросила, глупо иметь дома такие нескладные, левой задней ногой написанные опусы. Собственно, свободного времени было не так много, три часа в день, с семи до десяти вечера – но это были совершенно невыносимые три часа. Так что приглашение Кирилла пришлось кстати.