Акулы из стали. Туман - Эдуард Овечкин

Сейчас мне потребуется немножко вашего живого воображения. Наверняка же вы чего-то боитесь в жизни: пауков, замкнутых пространств, змей, женщин или инопланетян. Так вот, в определённом моменте этого рассказа я попрошу вас это представить, и мне хотелось бы, чтоб вы это сделали без всяких там условностей. Вот как только я попрошу, вы раз – и представили. Договорились?

Не, я сразу заметил, что с кормой у нас что-то не так. Не то чтобы специально, но вот краем глаза уловил какой-то диссонанс в общей идиллии спокойствия орудий смерти в пункте базирования. А потом ещё, когда докладывал командиру, что за время его отсутствия на борту никаких происшествий не случилось, думал – чего это он мне за спину так пристально смотрит? Что там такого важного происходит, чем мой доклад?

– Слушай, Эдуард, – спрашивает командир после команды «вольно», – а ты в трюмные чего пошёл – по призванию или по незнанию?

– По романтике же.

– На мостике в белой фуражке стоять и трубкой пыхтеть?

– Именно так!

– Тогда твой выбор логичен, чего уж. А женщины? Женщины должны бежать тесной группой вдоль линии прибоя?

– Само собой!

– Ещё логичнее теперь твой выбор. Вот скажи мне, друг-лаперуз, а как у тебя швартовые работают-то?

Не, ну начинается. Привязывают лодку к пирсу, как же ещё? Для меня как для трюмного этих знаний вполне достаточно, но вот как дежурный по кораблю чётко докладываю:

– Ну-у-у. Этсамое. Вот эти вот значит прижимные в середине, в носу и корме на оттяжку стоят при приливе и отливе.

– А сейчас что у нас?

– Отлив.

– Какие швартовые должны быть натянуты? Задаю тебе наводящий, а скорее даже, риторический вопрос.

– В носу которые, – улыбаюсь я во все свои зубы от тёплого ощущения своей гениальности по всему телу.

– А кормовые тогда чего у тебя натянуты и на корме лежат?

А, так вот что мне не понравилось, когда я командира встречать выбегал!

– Не могу знать, тащ командир! Прошу разрешения проверить!

– Ну, пошли, вместе проверим.

Идём на срез пирса, и чувствую, что неровно как-то идём в самом конце.

– Чувствуешь? – спрашивает командир.

– Ага, – говорю, – горизонт завален явно!

Тут нас догоняет Антоныч.

– Тащ командир! Прошу разрешения слиться с морем у вас на глазах!

– Сливайся.

Ну, смотрим стоим с командиром, Антоныч журчит. Не на Антоныча, конечно, а на срез пирса, который явно погружён в воду намного больше, чем ему положено.

– Получается, что теперь не пирс нас держит, а мы его? – спрашивает из-за наших спин Антоныч.

– Получается, надо докладывать в штаб и вызывать рембригаду с бербазы. Тащ командир, хотите, поспорим, что нас заставят делать? Какая там у них рембригада в этой петле Мёбиуса, они уже сами себя скоро украдут.

– А что предлагаешь, Антоныч?

– Так нам в море через неделю. Неделю так постоим, а потом, пока в море будем, он или утонет, или его сделают.

– Не, Антоныч, это неправильно. С одной стороны – правильно, но вообще – нет. Эдуард, беги докладывай дежурному по дивизии.

– И это, – кричит мне в спину Антоныч, – сапоги там подготовь себе с ватником грязным, счас в пирс полезешь-то как пить дать!

– А я, – кричу я уже от рубки, – дежурный по кораблю, мне борт запрещено покидать так-то!

– А мы тебя снимем за какой-нибудь придуманный проступок! Долго, что ли, умеючи? – это уже командир.

– Некоторые дамы говорят, что умеючи – долго.

Ну, это я уже так бурчу изнутри, конечно.

– Тащ капитан первого ранга! – докладываю в телефон дежурному по дивизии. – Обнаружено повреждение целостности пирса номер три на срезе с правого борта!