Свое счастье - Ирина Грекова

Марианна Нешатова вернулась с работы в семь часов — проводила родительское собрание. Одна из самых тяжелых работ: тридцать человек, и у каждого свое дитя — центр мира.

Лифт, как нарочно, не ходил. Она стала подниматься по лестнице. Сердце… Рановато вы стали жаловаться на сердце, Марианна Андреевна.

Сверху вниз, галдя и пересмеиваясь, шла компания юнцов. Шаркали подошвы по ступеням, стонала гитара, которой, видимо, стукали по перилам. Марианна поджалась внутренне, как всегда, когда встречалась с такими компаниями на улице, во дворе… В хохочущем многоголосье она различила голос сына, его типичное «пля-а-вать!». И в самом деле он спускался по лестнице вместе с другими, без шапки, вяло замотанный шарфом, вихляя ногами, глубоко засунув руки в карманы. Юнцы были долговязые, небритые, нетрезвые. Позади всех топала какая-то девушка, невзрачная, серая лицом.

— Паша, — окликнула Марианна.

Он остановился на площадке, отстав от компании. Бледный до синевы, кривой плечами, коленчатый.

— Привет! Это ты кстати появилась. Слушай, мать, подбрось десятку.

— Паша, я тебе вчера дала двадцать пять. Неужели потратил?

— Занял в долг одному парню.

— Не «занял», а «дал в долг», — автоматически поправила Марианна. — «Занять» можно не парню, а у парня.

— Правильность родной речи, — скривился Павел. — До чего вы все нудные, педагоги. Вот и наша русачка такая же: ей говоришь, а она ошибки поправляет. Пля-а-вать на содержание, была бы форма. В общем и целом гони десятку.

— Паша, ты знаешь, у меня эти десятки на полу не валяются. Каждая достается трудом.

— А труд надо уважать, и тэ дэ, и тэ пэ. Мораль мелкой буржуазии. Не хочешь просто дать — займи. Извиняюсь, дай в долг. Верну с процентами.

— Под какие такие доходы ты занимаешь деньги?

— А это уж мое дело. Может быть, я по ночам грузчиком работаю.

— По ночам ты не работаешь, а спишь. Утром в школу тебя не добудишься.

— Теперь уже и спать мне нельзя! И это называется воспитание! Юному организму необходим сон.

— Не паясничай.

— А ты не задерживай. Меня ждут. В последний раз спрашиваю: дашь?

— Нет.

— Ну и подавись своей десяткой.

— Паша!

Снизу раздался свист, и несколько голосов крикнули:

— Раз, два, три… Ушат!

— Что это значит — «Ушат»? — спросила Марианна.

— Моя подпольная кличка. Некогда мне с тобой. В общем, не жди.

И загрохотал вниз по лестнице.

Марианна продолжала свой тягостный путь наверх. Руки у нее дрожали. Снизу доносилось греготание. «Грегочет какая-то тварь» — это Помяловский, «Очерки бурсы». И Паша с ними. Ключ бился, не попадал в скважину. Вошла. Та самая, отдельная, двухкомнатная, которой так радовались тогда с Юрой. Юры нет. Паши нет. И винить некого, сама виновата во всем.

Заглянула в кухню — там остатки какого-то пиршества. Бутылки, окурки, грязная посуда. Из крана течет вода. И не завернули… Начала мыть посуду. Мыть и ставить. Мыть и ставить. За стеной прогрохотал лифт. Напрасно пешком поднималась, надо было подождать.

Каждая моя слеза заслуженна. Но Паша-то, Паша в чем виноват? Вырос без отца. Когда спрашивал: «Где папа?» — отвечала: «Папа от нас ушел». Среди его товарищей немало было таких, брошенных. Старалась дать ему побольше, чтобы не чувствовал себя обездоленным. Работала на полутора ставках, давала уроки… Хочешь магнитофон — пожалуйста. А ему ничего не надо было, кроме отца…