А порою очень грустны - Джеффри Евгенидис

Оказалось, депрессия вовсе не портит внешность человека. Только по тому, как Леонард шевелил губами, посасывая их и изредка кусая, можно было понять, что он сидит на лекарствах.

— Вот ты и ушла, — продолжал он. — Бросила меня. И правильно сделала. — Теперь Леонард смотрел на нее, лицо его было проникнуто грустью. — Я бракованный экземпляр.

— Неправда.

— В тот день, после того как ты ушла, я лег на кровать и не вставал неделю. Просто лежал и думал, как я все испортил, разрушил все, что было по-настоящему возможно. Возможность быть счастливым, быть вместе с человеком умным, прекрасным, душевно здоровым. С человеком, с которым я мог бы составить пару. — Подавшись вперед, он пристально вгляделся Мадлен в глаза. — Прости. Прости, что я оказался таким — способным на такое.

— Не стоит сейчас об этом переживать, — сказала Мадлен. — Тебе надо думать только о том, чтобы выздороветь.

Леонард моргнул три раза подряд.

— Мне тут еще как минимум неделю лежать. На выпуск не пошел.

— Ты бы и так не пошел.

Тут Леонард впервые улыбнулся.

— Наверное, ты права. Как оно было?

— Не знаю. Как раз сейчас идет.

— Сейчас? — Леонард посмотрел в окно. — А ты не пошла?

Мадлен кивнула:

— Настроения не было.

Женщина в халате, лениво кружившая по комнате, направилась к ним. Леонард сказал вполголоса:

— Поосторожнее с этой. В любую секунду может наброситься.

Женщина подтащилась поближе, остановилась. Согнув ноги в коленях, пристально вгляделась в Мадлен:

— Ты кто такая?

— Кто я такая?

— Предки твои откуда?

— Родом из Англии, — ответила Мадлен. — Изначально.

— Ты на Кэндис Берген похожа.

Развернувшись, она ухмыльнулась Леонарду:

— А ты — агент 007!

— Шон Коннери, — ответил Леонард. — Он самый.

— Ты похож на агента 007, только в полном трансе!

В голосе женщины звучал некий надрыв. Леонард и Мадлен, не желая рисковать, молчали, пока та не отошла.

Женщине в халате здесь было самое место. Но не Леонарду — так решила Мадлен. Он оказался тут лишь в силу своей глубокой натуры. Знай она с самого начала про его маниакальную депрессию, про неблагополучную семью, про регулярные походы к психоаналитику, Мадлен ни за что не позволила бы себе вляпаться по самые уши. Но теперь, уже вляпавшись по самые уши, она обнаружила, что, по сути, ни о чем не жалеет. Такое обилие чувств оправдывало само себя.

— А что с Пилгрим-Лейкской лабораторией? — спросила она.

— Не знаю, — покачал головой Леонард.

— Они в курсе?

— Наверное, нет.

— До сентября еще много времени.

Телевизор тараторил на своих крючках и подвесках. Леонард в своей новой странной манере посасывал верхнюю губу.

Мадлен взяла его руку в свою.

— Я останусь с тобой, если ты этого хочешь, — сказала она.

— Правда?

— К своим зачетам ты и здесь можешь подготовиться. На лето останемся в Провиденсе, а в сентябре переедем туда.

Леонард молчал, обдумывая ее слова.

Мадлен спросила:

— Как ты думаешь, справишься? Или тебе лучше будет немного отдохнуть?

— Думаю, справлюсь, — сказал Леонард. — Хочется вернуться к работе.

Они молча смотрели друг на друга.

Леонард нагнулся поближе.

— «После первого признания, — произнес он, цитируя Барта по памяти, — слова „я люблю тебя“ ничего больше не значат».

Мадлен нахмурилась:

— Зачем ты опять начинаешь?

— Я не начинаю, но… ты все-таки подумай. Ведь отсюда следует, что первое признание должно что-то значить.

Глаза Мадлен засияли.

— Тогда, пожалуй, у меня все.

— А у меня нет, — сказал Леонард, держа ее за руку. — У меня нет.