Тремарнок - Эмма Бёрстолл

На этот раз они выбрали старую таверну с соломенной крышей, каменным полом и низким потолком. Таверна стояла на берегу залива, и днем отсюда открывался чудесный вид. Лиз однажды заходила сюда вместе с Рози. Они тогда сидели в садике, смотрели на море, прихлебывали лимонад, хрустели чипсами и разглядывали других гостей – те приходили с детьми всех возрастов, собаками, возлюбленными, внуками и друзьями, устраивались на солнышке и болтали. Лиз еще думала, как тут чудесно.

Через общий зал она прошла следом за Робертом в небольшое помещение, где на стене висели якорь и застекленный стенд с морскими узлами, под каждым из которых было подписано название.

– Что скажешь? – Он показал на приземистый угловой диванчик из коричневой кожи. Перед диваном стоял низкий стол, словно сколоченный из корабельных досок.

– Отлично! – объявила Лиз, усаживаясь.

– Что будешь пить?

Пока Роберт ходил в бар, Лиз изучила меню и обнаружила в нем свои любимые блюда. Время от времени Алекс уговаривал ее попробовать что-нибудь экспериментальное, но замысловатые соусы, все эти «жюс» и «кулис», воодушевления у нее не вызывали – она привыкла к еде попроще.

Когда Роберт вернулся с пинтой пива для себя и бокалом белого вина для нее, у Лиз свело желудок. В машине она почти забыла о собственной непростительной выходке и думала лишь о том, что сказал ей Роберт. Но сейчас, когда он сидел рядом в полумраке паба, Лиз вдруг стало не по себе. И хорошо, что он сидел не напротив, а сбоку – меньше вероятность случайно встретиться с ним взглядом.

Он спросил про экскурсию Рози, чем она занимается в Лондоне, и Лиз ответила, что телефоном детям пользоваться запрещено, если, конечно, речь не идет о чем-то жизненно важном.

– Задумано, что они будут писать домой письма, так что, надеюсь, ее письмо дойдет еще до возвращения Рози. Впрочем, может и опоздать.

– Она особенная, – сказал Роберт, – и ты молодец.

Смущенная и преисполненная благодарности, Лиз перевела разговор на другую тему и спросила, как так получилось, что Роберт открыл ресторан. И Роберт принялся рассказывать.

– У моих родителей было кафе в Пензансе. Ничего особенного, чай и кофе с выпечкой, а в обед супы, паста, салаты и сэндвичи. Но мама отлично готовила, так что дела всегда шли в гору, а в каникулы мы с сестрой помогали родителям. Потом отец умер, а мама заболела, и дела перешли ко мне. А когда мамы не стало, я решил продать кафе и открыть рыбный ресторан в Тремарноке. Мне всегда хотелось придумывать что-нибудь новое.

У Лиз никак не получалось представить Роберта ребенком, обслуживающим посетителей, – казалось, он всю жизнь проработал в «Улитке». Роберт был в ресторане как часть интерьера, он словно врос в саму ткань этого места. Неужели не всегда так было?

– А какие у тебя были родители? – спросила Лиз.

Ее распирало от любопытства, и она надеялась, что не очень докучает ему расспросами.

Роберт отхлебнул пива и продолжил рассказ:

– Мама была чудесной женщиной, доброй, умной и отзывчивой, а вот отец… он, можно сказать, был домашним тираном, – Роберт встряхнул бокал и уставился в пенную жидкость, будто высматривая что-то на дне.

– В каком смысле?

– Жестокий и неуравновешенный. К сожалению, он часто срывал на нас гнев – бил нас с сестрой… и маму тоже. Мы все его боялись. Кроме меня, других мужчин в семье не было, и я пытался помешать ему, но он был сильнее. Честно говоря, когда он умер, нам всем стало легче.

Лиз поежилась. Неудивительно, что Роберт продал кафе и переехал. Подобно ей самой, должно быть, хотел избавиться от несчастливых воспоминаний. Лиз всегда казалось, что детям родителей-тиранов суждено либо самим вырасти такими же, либо наоборот – на всю жизнь утратить желание ссориться. Очевидно, Роберт пошел по второму пути.

Она чувствовала, как ее отношение к нему меняется. Так бывает, когда знакомое лицо предстает в ином ракурсе и будто на месте твоего старого приятеля появляется кто-то еще. Ты видишь грани, которых прежде не замечал, новую глубину.

– Сколько тебе было лет, когда твои родители умерли? – спросила она. Похоже, ее вопросы Роберта не тревожили.

– Когда умер отец, мне было шестнадцать, а когда мама – двадцать.

– А сестра – она же тебя младше, да?

Роберт снова отхлебнул пива и вытер тыльной стороной ладони губы.

– Да, на пять лет.

Значит, когда они осиротели, девочке было всего пятнадцать.

– Получается, тебе пришлось еще и ее воспитывать? Нелегко тебе, наверное, пришлось.

Роберт грустно улыбнулся:

– Подростком она была трудным, это точно. Я придумал кучу правил, но она все их умудрялась нарушать. Впрочем, школу все-таки закончила. А потом познакомилась со своим будущим мужем, Энди, и у них родилась Лавдей. Все это свалилось на меня словно снег на голову, потому что сестре тогда едва исполнилось восемнадцать, но мы продали кафе, и они с мужем купили квартиру. Энди отличный парень – то есть сейчас уже мужчина, – но с деньгами у него не ладится…

Роберт умолк, и Лиз быстро прикинула, что если Лавдей сейчас семнадцать, то сестре Роберта тридцать пять. А значит, самому Роберту сорок, хотя она считала, что он моложе.

– Ты был совсем молодым – и такая ответственность, – заметила она, силясь представить двадцатилетнего парня, которому приходится воспитывать несносную сестричку, да еще вдобавок и с младенцем. Тут только Энди не хватало. Лиз не сомневалась – Роберт до сих пор помогает им. Судя по всему, так и было.

Но он, похоже, не слышал ее слов.

– Сестре пришлось тяжко, – задумчиво проговорил он, – сначала потерять маму, а потом ребенка родить, когда она сама была еще ребенком. Лавдей, конечно, не подарок, но Сара – моя сестра – очень старалась, сделала все, что могла. Совсем как ты. – Их разговор вернулся к той же теме, с которой начался. – Тебе тоже непросто, ведь тебе никто не помогает.

Лиз догадалась, что Роберту хочется спросить про отца Рози, но она не желала портить вечер и вспоминать Грега.