Дальше ваш билет недействителен - Ромен Гари

Вернувшись в Париж, я позвонил Лили Марлен:

— Ну?

— Загляни ко мне.

Я явился на авеню Клебер в семь часов вечера. Она не пригласила меня в гостиную, и мы остались стоять в прихожей. Лили вырядилась так, словно собралась на премьеру в тридцатом году. Узкое и прямое черное платье, жемчужное ожерелье, фальшивая диадема, черная бархотка на шее и длинные колыхающиеся серьги. Волосы были того выжженного и безжизненного оттенка, который у дамских парикмахеров свидетельствует об искусстве бальзамировщика. Она сильно набелилась, как те старые женщины, которые тщатся привлечь к себе внимание любой ценой, пусть даже испугав. Но в полумраке прихожей ее бледно-голубой, совсем как у фаянсовой безделушки, взгляд отличался пристальностью, которая свойственна глазам, видевшим все.

— Ладно, завтра в одиннадцать вечера. Оставь дверь приоткрытой и чтоб никакого света внутри. Ты был убит при ограблении.

— Слава Богу, — вздохнул я. — Ты не слишком торопилась. В общем, убит при законной самообороне. Это почти правда. Кто он?

— Какая тебе разница? — Ее губы сжались в тонкую нитку. — Ты ведь всегда шел до конца.

— Знаешь, «до конца» — не такой уж дальний путь…

Она смотрела на меня тем непробиваемым взглядом, что проверен на прочность знанием.

Я провел день, наводя порядок в своих бумагах. Лора больше не звонила. Я перечитал ее письма.

В шесть часов я сделал нечто довольно забавное: переменил рубашку.

Я ждал. Не думал ни о чем, чтобы умереть чистым.

Незадолго до девяти зазвонил телефон. Я почувствовал капли холодного пота на своем лбу. Я был уверен, что это Лили Марлен дает отбой.

Голос Жан-Пьера дрожал от радости:

— У меня для тебя хорошая новость. Ты здорово ошибся насчет Дули. Он сдержал слово. Я только что получил гарантию. Это составит два с половиной миллиарда, учитывая акции Кляйндинста. Ты победил, старенький папа. Опять победил! Оба уха и хвост, старина! Алло!.. Ты здесь?

— Да, пока здесь.

— Я говорю, что ты победил!

— Слышу.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Ты должен жениться на Лоре, Жан-Пьер. Во-первых, она очаровательна. Во-вторых, она одна из самых богатых наследниц Бразилии.

Его голос стал жестким:

— Что на тебя нашло? Зачем ты так со мной говоришь?

— Я говорю с самим собой. У твоей матери было сто миллионов приданого.

— Но вы же любили друг друга?

— Не знаю. Я всегда был большой бабник.

— Ты хоть отдаешь себе отчет, что у тебя нервная депрессия в самом разгаре?

— До свидания, Жан-Пьер. Я очень горд тобой. Ты тоже боец, настоящий. Ты далеко пойдешь. Каков отец, таков и сын. В нашем роду кишка всегда была крепка.

— Хочешь, я приду?

— Нет, спасибо, все наладится. Когда станешь премьер-министром, не забудь создать госсекретариат по мужским делам. А теперь до свидания.

Я повесил трубку.

Без двадцати одиннадцать я слегка приоткрыл дверь, как было условлено. Потом задумался, будет ли у моего убийцы чемодан, раз уж ему надо имитировать ограбление. Возможно, что и нет. Я достал чемодан из шкафа в своей комнате и принес в гостиную. Я колебался. Может, я зря вмешиваюсь? Не знаю, взял ли бы профессионал чемодан с моими инициалами… С другой стороны, я плохо представлял его себе с мешком… Надо было также предусмотреть следы борьбы… Я рассмеялся. Я весь в этом: мне надо все держать в своих руках, до самого конца оставаться хозяином положения… Я знал, что мог довериться убийце, выбранному Лили Марлен, так что незачем этим заниматься. Он думал, что я ушел, я оказался дома, мы сцепились и… да, но надо быстрее погасить свет.

Погасив, я опять сел на диван. Я искал в себе следы нервозности, страха. Ничего подобного. Бык готов для бойни. Я надеялся, сам не знаю почему, что он ударит меня в затылок.

Послышался какой-то легкий шум.

Я скрестил руки и слегка наклонил голову.

У него наверняка электрический фонарик.

В гостиной вспыхнул свет.

В дверях стояла Лора, держа руку на выключателе.

Я застыл, словно в параличе, уставившись помутневшим взором в галлюцинаторную нереальность.

Она сняла перчатки. В руках у нее была маленькая серебристая сумочка. Изумрудное платье. Длинное платье изумрудного цвета с длинными рукавами и туникой в искрящихся блестках.

…В панике вернулся мир, нахлынув с рокотом и сигналами тревоги. Я вскочил на ноги:

— Тебе нельзя тут оставаться… Я жду…

— Я знаю.

Думаю, моя первая мысль была достойна похвал. Лора почувствовала, что я в опасности, и спешно покинула какой-то разодетый званый ужин, чтобы оказаться рядом со мной. Это была дань уважения женской интуиции и возвышенным чувствам, а если я пишу эти строки с некоторым цинизмом, то лишь потому, что юмор тоже гниет.

… Был темный прямоугольник двери и в золоченом зеркале — седой мужчина, пойманный в западню своими старыми стенами…

— Твоя подруга мне позвонила. Госпожа… Льюис Стоун, да, именно…

— Лили Марлен, — пробормотал я.

Она прошла через гостиную, легкая, победоносная. Зачесанные назад и собранные в узел волосы освобождали очень чистый лоб от всего, в чем был хоть малейший признак тени.

— Твоя подруга мне сказала…

— Я знаю, что она тебе сказала.

Она села рядом со мной:

— Жак, я не могу жить без тебя и… Не собираемся же мы расстаться только потому, что… потому, что…

— Потому что я становлюсь импотентом. Скажи это. Скажи это, Лора. Надо, чтобы это было сказано раз и навсегда…

— Ты не… это неправда! Но тебе требуется…

— … помощь, — сказал я, и мне удалось засмеяться.

— Неправда! Неправда! Твоя подруга мне все объяснила…

— Что она тебе объяснила, эта мерзавка?

— Ты много жил, и твоя сексуальность стала теперь не такой простой… не такой элементарной…

— Не такой… элементарной? Более «причудливой», так, что ли?

— Надо принять себя…

— Докуда? Докуда принять?

Я стоял и орал, и никогда «Закат Европы» не оказывал мне большей поддержки…

— Уж лучше сдохнуть. Пусть Европа принимает, только не я… Если у меня уже нет достаточного будущего, жизнеспособности, силы, если я вынужден лишиться себя самого, отказаться от собственного представления о себе, о цивилизации, о Франции…

— Боже мой, Жак, что ты несешь?

— Есть предел цене, которую я готов платить за энергию, необработанный продукт и сырье…