Дальше ваш билет недействителен - Ромен Гари

— Дай мне еще несколько дней. И потом у тебя двадцать четыре процента акций и право подписи. Можешь отказаться.

— Полно тебе, ты меня все-таки лучше знаешь…

Он снял очки и уперся локтями в стол. Поколебался немного.

— Послушай, мой старенький папа, если хочешь угробить себя…

— Ты говоришь о Лоре?

— Вовсе нет. Это меня не касается. Я говорю о деле. О моей матери, обо мне, обо всех нас…

— Вам остается страховка моей жизни, подписанная совместно тремя компаниями. Это входит в договор, и Кляйндинсту придется соблюдать условия. После моей смерти получите четыреста миллионов.

— А чем нам жить до тех пор?

— Терпением.

Он пожал плечами. Я раскрыл рот и сам был удивлен еле сдерживаемой яростью своего голоса:

— Кляйндинст будет отдрючен, и хорошо отдрючен. Можешь мне поверить.

Жан-Пьер закрыл папку.

— Ладно. Завтра отправляюсь во Франкфурт.

Я наклонился и положил руку ему на плечо:

— Уж ты-то должен бы знать, что я никогда не брошу вас с матерью в передряге.

Жан-Пьер опустил глаза. У него был немного смущенный вид, как раньше, когда мы с Франсуазой обменивались слишком резкими словами. И к тому же я узнал себя в его улыбке.

— Оба уха и хвост, — сказал он.

— Что?

— Тебе всегда надо уйти с арены победителем…

Он поднял на меня взгляд, и, быть может, на этот раз в нем была симпатия и даже нежность. Впрочем, он был слишком умен, чтобы выказывать мне нетерпимость и упрямство в компании, где процентная ставка по ссуде составляла четырнадцать процентов, при ростовщической в двадцать четыре.

— Не понимаю.

— Да нет, все ты понимаешь. Вечное стремление показать свою силу… Могу я поговорить с тобой… по-братски?

Я подошел к комоду, взял бутылку виски и два стакана, вернулся и присел на край стола:

— Валяй. На меня уже навалилось столько информации о себе самом, что чуть больше, чуть меньше… В любом случае сегодня не знать самого себя уже невозможно. Избыток самонаблюдения. Между Фрейдом и Марксом проводишь время, знакомясь с собственным «я»… Но если думаешь, что можешь открыть мне глаза…

— Может, нам лучше оставить этот разговор… — сказал Жан-Пьер.

— Ты собираешься объяснить мне, что если я так стремлюсь обеспечить будущее тебе и твоей матери, то это не потому, что нежно забочусь о тех, кого люблю, но из желания показать свою силу… Точно?

— В общем, да. Но я вовсе не исключаю любви. Ты чувствуешь себя сильным, когда оказываешь помощь и покровительство…

— … Из феодализма, в некотором роде. Все, что мне близко, должно быть защищено… Королевство моего Я. Я защищаю замок и угодья. Вы — часть моей территории. Если я должен умереть, зная, что оставлю вас без гроша, у меня будет чувство, что я умираю побежденным. И мое достоинство самца запрещает мне покидать арену иначе, нежели триумфатором. Оба уха и хвост, как ты говоришь. Fiesta brava. Вот уже пятьдесят лет Запад одержим мужской силой, а одержимость — неоспоримый признак утраты… Ты всегда очень хорошо рассуждаешь, Жан-Пьер.

— Замечу, что это говоришь ты.

Я поднял на него глаза, но он отказал мне в помощи. Я отставил свой стакан и подошел к окну. Было еще светло.

— Ладно, так, и конец, — сказал я. — Объяснишь Жерару.

— Постараюсь.

Я вышел. Остановился на Елисейских полях и купил пластинок на всю ночь.