Каждый новый день - Дэвид Левитан

Не могу удержаться, чтобы не посматривать время от времени на то, чего никогда прежде не видел.

Каракули в тетради, которые она выводила в задумчивости: горы и деревья. Легкие следы от резинок на щиколотках. Красное родимое пятнышко у основания левого большого пальца. Вероятно, всего этого она просто не замечает. Но я в ней совсем недавно, и я вижу все.

Вот что она чувствует, когда держит карандаш.

Когда набирает в легкие воздух.

Когда опирается спиной на спинку сиденья.

Когда касается уха.

Вот так она чувствует мир. Вот что она слышит каждый день.

Я позволяю себе только одно воспоминание. Я не выбираю его. Оно само всплывает в памяти, я – я не загоняю его обратно. Подружка Рианнон Ребекка сидит рядом и жует жвачку. В какой-то момент ей становится так скучно, что она достает ее изо рта и начинает катать в пальцах. А мне вспоминается случай в шестом классе. Учительница застукала ее за этим занятием, и Ребекка так удивилась, что от удивления дернулась, и шарик жвачки вылетел из пальцев да прямо в прическу Ханны Уолкер. Ханна поначалу не поняла, что случилось, и все так и покатились со смеху, отчего учительница еще больше разозлилась. Только одна Рианнон и сказала ей, что у той жвачка в волосах. Она же и выскребала ее ногтями, стараясь не склеить волосы еще больше. Вытащила всю. Вот такое воспоминание.

Я стараюсь не встретиться с Джастином за ланчем, но мне это не удается.

Я иду по коридору, причем очень далеко и от наших шкафчиков, и от столовой, но он почему-то оказывается там же. Он не то чтобы рад видеть Рианнон или, наоборот, не рад – нет, он воспринимает ее присутствие просто как данность, вроде звонка на перемену.

– Двинем туда, – бросает он.

– Конечно, – отвечаю я, пока не совсем понимая, на что именно соглашаюсь.

В данном случае «туда» означает одну пиццерию в двух кварталах от школы. Мы берем по пицце и по коле. Он платит за себя, а за меня даже и не думает. Прелестно.

Сегодня он разговорчив, причем упирает на свою, как я понимаю, любимую тему – всеобщую несправедливость по отношению к нему. Все и вся сговорились против него: и зажигание не работает, и папаша постоянно нудит о колледже, и учитель английского разговаривает как голубой. Я с трудом следую за нитью его путаных рассуждений, «следовать» здесь – самое подходящее слово. Весь наш разговор построен так, что он вещает, а я как будто следую за ним, по крайней мере в пяти шагах, и внимаю. Ему наплевать на мое мнение. Любое мое замечание он пропускает мимо ушей.

Он бубнит и бубнит о том, как погано эта сука Стефани относится к его другу Стиву, запихивая при этом в рот куски пиццы и не отрывая взгляда от стола. На меня он почти не смотрит. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать какую-нибудь резкость. Ведь сила на моей стороне, хотя он этого и не понимает. Порвать с ним – дело одной минуты, даже меньше. Всего лишь несколько точно подобранных слов – и я обрываю связь. Он может отреагировать: допустим, расплачется – или разозлится, или завалит обещаниями. У меня готов ответ на любую его реакцию.

Меня просто распирает от желания так и сделать, но я не раскрываю рта. Я не применяю эту силу. Потому что понимаю: такой конец их романа не приведет к началу нового, нашего с Рианнон. Если я порву с ним, Рианнон никогда мне этого не простит. Не то чтобы она не смогла завтра все поправить. Нет: просто она будет относиться ко мне как к предателю, и долго наши отношения не продлятся.

Я должен держаться в рамках. Я не могу просто свернуть с дороги и врезаться куда-нибудь, и неважно, что последствия аварии очень бы мне понравились.

Я надеюсь, она поймет, – за весь день Джастин ничего не заметил. Она-то может разглядеть меня в любом теле, но Джастин – он не способен заметить ее отсутствие в ее собственном. Он не видит ее.

На обратном пути мы не держимся за руки, даже не разговариваем. Когда расходимся, он не желает мне доброго дня и не благодарит за проведенное вместе время. Он не прощается «до скорого». Зачем ему? Он и так знает, что встреча неизбежно состоится.

Пока он уходит, я торопливо вливаюсь в толпу, не переставая обдумывать свою проблему. Я более чем уверен в рискованности того, что делаю, ведь здесь действует «эффект бабочки»: от малейшего взмаха ее крылышек зависит, куда повернет ситуация. Если хорошо продумать и достаточно далеко проследить возможные последствия тех или иных действий, становится очевидно, что любой мой шаг может оказаться неверным, а результаты любого поступка – не соответствовать моим истинным намерениям.

На кого я не обращаю должного внимания? Чего не говорю из того, что должна была бы говорить Рианнон? Чего я не замечаю, что она заметила бы обязательно? И какие тайные знаки пропускаю прямо сейчас, бродя по запруженным школьным коридорам?

Когда смотришь на толпу, глаз всегда выхватывает из нее знакомые тебе лица, неважно, знаешь ты этих людей или нет. А я смотрю – и не вижу. Точнее, я знаю, что вижу я, но не знаю, что увидела бы она.

Мир вокруг меня – все то же хрупкое стекло.

Вот как это – читать ее глазами.

Переворачивать страницу ее рукой.

Скрещивать ее ноги под столом.

Наклонять ее голову, чтобы волосы падали на глаза.

А вот ее почерк. Так она пишет. Это одна из черт ее индивидуальности, то, чем она отличается от других людей. А вот так она подписывается.

Идет урок английской литературы. Проходим роман «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», который я уже читал. Думаю, Рианнон сегодня хорошо подготовилась.

Я осторожно касаюсь ее памяти, просто чтобы узнать ее планы на сегодня.

Джастин разыскивает ее перед последним уроком и спрашивает, не желает ли она после занятий кое-чем заняться. Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, и не вижу в этом для себя особой пользы.

– А чем ты хочешь заняться? – с наивным видом спрашиваю я.

Он смотрит на меня, как на слабоумную.

– А как ты думаешь?

– Наверное, домашними заданиями?

Он фыркает:

– Ага. Если хочешь, назовем это так.

Надо что-то придумать. Если бы все зависело от меня, я сказал бы ему «да», а потом продинамил. Но это может отозваться завтрашними разборками. Так что я говорю, что мне нужно отвезти маму к врачу, – у нее проблемы со сном. Такая тоска! Но ее наверняка накачают лекарствами, и она не сможет сама вести машину.

– Хорошо, что ей пока прописывают такую кучу таблеток, – улыбается он. – Мне нравятся таблеточки твоей матери.

Он наклоняется, чтобы поцеловать Рианнон, и мне приходится соответствовать. Просто удивительно: те же самые тела, что и три недели назад, но наш поцелуй тогда, на берегу, и то, что происходит сейчас, – это небо и земля! Тогда касание наших языков было еще одной формой задушевного общения. Теперь же у меня такое ощущение, словно он заталкивает мне в рот что-то чужое и слишком толстое.

– Так что притащи потом этих колес, – приказывает он при расставании.