Дом тишины - Орхан Памук

— Оп-па! Смотри не зевай!

Я вздрогнул, оборачиваюсь — наш Сердар.

— Ну, чего, какие новости? — спросил он. — Чего здесь делаешь?

— Ничего.

— Что, караулишь тут кого-нибудь?

— Нет, — соврал я. — Есть одно дело.

— Да не ври ты, — сказал он. — Смотришь на пляж жадными глазами. Как не стыдно! Смотри, все расскажу Мустафе вечером!

— Никого я не караулю, — упрямо повторил я. — Жду одного знакомого. А ты что делаешь?

— Шел в мастерскую, — он показал сумку в руках. — Ну, и кто этот твой знакомый?

— Ты не знаешь, — ответил я.

— Да нет тут у тебя никакого знакомого, — сказал он. — Ты внаглую глазеешь на девчонок. Ну, и кто из них твоя знакомая?

— Ладно, — сдался я. — Покажу тебе, только смотри осторожно, чтобы она не заметила.

Я указал головой на Нильгюн, он посмотрел на нее и сказал:

— Книжку читает. Откуда это ты ее знаешь?

— Здесь познакомился, — ответил я. — Очень давно, когда здесь не было ни одного нового дома, стоял только один наш каменный дом на холме, и еще их дом — старый и странный, а еще был маленький зеленый магазинчик на месте нынешнего рынка. А больше ничего не было. Ни Верхнего квартала не было, ни фабрик не было, ни Нового квартала, ни Эсентепе. Не было ни этих дач, ни пляжа. Поезда в те времена ездили не мимо фабрик и складов, а мимо садов и фруктовых рощ. Вот так!

— Красиво здесь было тогда? — спросил он задумчиво.

— Красиво, — ответил я. — Даже черешни цвели весной по-другому. А рыбу в море можно было руками ловить, опустил руку в воду, и рыба сама к тебе плывет, если не кефаль, то сельдь.

— Красиво рассказываешь! — сказал он. — Скажи лучше, зачем ты ждешь эту девушку.

— Собирался ей кое-что отдать, — сказал я. — Одна ее вещь оказалась у меня.

— Что?

Я вытащил и показал расческу.

— Дешевая, — заметил Сердар. — Эти такими не пользуются. Дай-ка!

Я дал ему посмотреть, чтобы он мне позавидовал. Он взял расческу и начал ее сгибать, черт бы его побрал.

— И ты теперь влюблен в нее?

— Нет, — сказал я. — Осторожно, сломаешь.

— Ты покраснел! Значит, ты влюбился в эту богачку.

— Не гни! Жалко будет, если сломаешь.

— Почему это? — спросил он, внезапно положил расческу в карман и пошел прочь.

Я побежал следом за ним.

— Перестань, Сердар, — говорил я. — Все, хватит шуток.

Он не ответил.

— Все, поиграли — и хватит, отдай расческу! — Он опять не ответил. — Дружище, разве сейчас удобное время для шуток? Стыдно же!

В этот момент мы проходили мимо очереди у входа на пляж, и он громко крикнул:

— Братишка, ты же мне ничего не давал! Все, перестань за мной ходить, как не стыдно!

Все вокруг смотрели на нас. Я молчал. Немного поотстал и только осторожно следил за ним издалека. Потом огляделся — вокруг никого, догнал его, схватил за руку и вывернул ее. Он пытался освободиться. Тогда я вывернул еще сильнее, чтоб ему было больно.

— Ах ты гад! — заорал он, выронив сумку с инструментами. — Отпусти, сейчас отдам!

Он вытащил из кармана расческу и бросил ее на землю:

— Ты что, не понимаешь шуток, тупица?

Я поднял расческу и положил в карман — хорошо хоть, с ней ничего не случилось.

— Ты ничего не понимаешь! Шакал недоразвитый!

Врезать ему, что ли? Я повернулся и зашагал к пляжу. Он выкрикивал мне вслед ругательства, а потом проорал, что я влюбился в богачку. Не знаю, слышал ли это кто-нибудь. Мне стало стыдно.

Когда я пришел на пляж, Нильгюн уже ушла. Я запаниковал, но тут увидел ее сумку. Значит, не ушла. Вытащил из кармана расческу и стал ждать, пока она выйдет из воды.

Когда она выйдет, подойду к ней и скажу: это твоя расческа, Нильгюн, ты выронила ее, я поднял ее и принес, ты берешь, она твоя? Она возьмет, поблагодарит. Я отвечу: не важно, не стоит благодарностей, сейчас ты меня благодаришь, а вчера даже «привет» сказать не захотела. Она извинится. Не надо извиняться, скажу я ей, я знаю — ты хорошая, я сам видел, как ты молилась с бабушкой на кладбище. Вот так я ей скажу, а когда она спросит, чем я сейчас занимаюсь, я скажу, что сейчас я занят только математикой и английским. Ты ведь собираешься поступать в университет, спрошу я её, можешь помочь мне с этими предметами, если хорошо их знаешь? Конечно, ответит она, приходи к нам. Так я, может быть, попаду к ним домой, и если увидят, как мы сидим за одним столом и занимаемся, никто никогда не скажет, что я не ее поля ягода. Мы будем сидеть вместе, за одним столом. Я опять задумался.

А потом я увидел ее в пляжной толпе: она вышла из воды, вытирается. Внезапно мне захотелось убежать. Она надела свое желтое платье, взяла сумку и направилась к выходу, и тогда я тоже вышел с пляжа и быстро зашагал в бакалейную лавку. Через некоторое время обернулся и увидел, что Нильгюн идет в бакалею следом за мной. Хорошо. Я пришел в бакалею и сказал:

— Бутылку кока-колы, пожалуйста!

— Сейчас! — ответил бакалейщик.

Но тут же отошел и стал рассчитываться с одной пожилой женщиной, словно специально, чтобы Нильгюн застала меня здесь без дела. Потом бакалейщик отделался от старушки, открыл бутылку кока-колы и протянул ее мне, почему-то странно взглянув на меня. Я выхватил бутылку у него из рук, отошел в уголок и стою, жду. Ты войдешь, я буду пить кока-колу, надо же, какое совпадение, опять мы встретились в бакалее, здравствуй, как дела, скажу я, ты не позанимаешься с мной английским? Я ждал, ждал, но ты все не появлялась, Нильгюн, и не увидел, когда ты вошла, потому что все время смотрел на свою бутылку и не успел поздороваться. Ты что, тоже меня не увидела? Или увидела, но тебе опять не хочется со мной здороваться? Я не смотрел на тебя.

— У вас есть расческа? — вдруг спросила ты, Нильгюн.

— Какая вам нужна? — спросил бакалейщик.

Кровь ударила мне в лицо.

— Моя куда-то пропала, — сказала ты. — Мне нужна любая.

— Есть только такие, — показал бакалейщик. — Вам подойдет?

— Можно посмотреть? — попросила ты.

Потом наступила пауза, и я повернулся и стал смотреть на тебя, Нильгюн, потому что уже не мог сдерживаться. Я увидел твое лицо в профиль — какая ты красивая! Кожа как у ребенка, маленький носик.

— Хорошо, — сказала ты. — Беру эту.

Но бакалейщик не ответил, а подошел к женщине, которая в тот момент вошла в магазин. Тогда ты огляделась по сторонам, и мне стало страшно — а вдруг ты решишь, что я делаю вид, будто не замечаю тебя, и я первый обратился к тебе: