Маленький парашютист - Татьяна Чекасина

Подойдя к прилавку, Антонина сказала:

– А я селёдочки купила…

– Эт-то что за… невидаль, – не про селёдку, а про Антонину, на неё теперь смахивающую комплекцией, сказал солидный постоянный покупатель. – Такие красавицы или – на подиумах, или – за границей! – пояснил своё удивление.

Ленка отреагировала с гордостью:

– Моя старшая сестра, познакомьтесь…

Матвей Егорович выложил на прилавок свою визитку.

С того и пошло: «Матвей Егорович опять заходил»; «Матвей Егорович купил боковое зеркало…» И, наконец: «Матвей Егорович про тебя расспрашивал, просил тебя ему позвонить». «Зачем?» – удивилась Антонина. «Сказал: “Я на ней женюсь”…» Странная девица Антонина! Двадцать восемь уже, замужем не была. А тот, кого любила, однажды ушёл служить в чужом краю, и неизвестно, жив ли… Наверняка, погиб. А Тоня: «Вы похоронку видели?» Никто не видел. Но и Алёшу никто не видит уж десять лет! «Женюсь, как только она позвонит». – Вот что добавил Матвей Егорович. Деловой! Но не дождался он, так выходит, Тониного звонка и как-то вычислил их адрес.

Удивительно: за столом в знакомой комнате, которую после выхода Ленки замуж пришлось перегородить шкафом, родственницы те же, но будто все они оказались внутри телевизора, в неестественной жизни сериала. Антонина, словно невеста…

– Гордая она у нас, – сказанула мать, любяще поглядев на старшую дочь.

– А что? И правильно! – Матвей Егорович принялся ругать молодёжь. Начал с обычных, которые рано женятся да быстро расходятся, закончил наркоманами и проститутками.

Мать соглашалась:

– Вы правы, Матвей Егорович!

Сестры в разговор не встревали, словно забыли тексты ролей. Антонина слушала, улыбаясь немного вялой улыбкой, желая в одиночку съесть сыр и колбасу, тонко нарезанные для этого праздничного стола, для… помолвки. Она глядела на происходившее так, будто оно к ней лично никакого отношения не имело.

– Спасибо за угощение! – гость чашку отставил и решительно поднялся: – Приглашаю Антонину обговорить тет а тет… – Он смутился, не пояснив, что они будут обговаривать, и Тоня ушла за шкаф переодеваться.

Уходя, она подумала, что мать и сестра, словно прощаются с ней навсегда. Выйдя из подъезда и садясь в машину, Антонина посмотрела на дом: родственницы застыли в окне с торжественностью. «Неужели для них всё решено?», – Антонина ощутила страх потери. В эти дни напоминаний позвонить Матвею Егоровичу мать с сестрой, видимо, так изготовились её выдать замуж, словно – вытолкать. Ленка со своим Генкой отдали взнос за квартиру, но, увы, дом никак не достроят, а деньги строительная фирма не торопится возвращать. Через четыре месяца – ребёнок…

Хорошо было в машине Матвея Егоровича. «Волга» с виду была новой, прочной, внутри уютной: сиденья в цветастых чехлах. Антонина подумала, что сидишь, будто и не в автомобиле, а на деревенской кухоньке.

– Ко мне завернём? – лицо водителя выражало детскую готовность к отказу. – Увидишь, как я живу…

– Ну что ж… – Антонина подумала: раз в её жизни такое происходит, спорить нечего, надо соглашаться на счастье, которого желают ей мать и сестра.

«Волга» въехала в чистенький переулок, подрулила к дому. Рядом с домом был гараж, капитальный и одинокий. Именно его-то и отворил, погремев ключами, Матвей Егорович.

– Посмотри, какой дворец! – внутри данный дворец был выкрашен снизу доверху блестящей бирюзой. – Местная власть разрешила только для инвалида.

– А вы… инвалид?

– Я-то? Нет! – засмеялся плутовато.

В квартире Матвея Егоровича было много драпировок: бархатных, тюлевых и шелковых. Мебель в чехлах. Все эти занавески, портьеры и чехлы были разрисованы цветами неизвестных ботанике растений с назойливо проработанными какими-то пестиками, тычинками и семенными мешочками. Хозяин бухнул вазу на журнальный столик, из аудиоцентра рванул цыганский голос: «Дорогой длинною». Антонина попробовала конфету, она пахла плесенью. Матвей Егорович уселся напротив, заговорил торопливо:

– Люблю цыганскую! Малой был, услышу цыган – слёзы текут! – показал своими большими руками, взмахнув ими вдоль щёк, как они «текли». – Только взял в руки гармошку, «Цыганочку» сыграл. Никто меня не учил, сам стал играть, без нот. Потом баян купил.

«Простой человек», – мамиными словами подумала одобрительно Антонина.

– Жил я в деревне, меня любили. Играю в клубе танго или липси… Не слыхала, Тонечка, «липси»? А был такой танец, и я его распрекрасно шпарил на баяне, на своём. Бывало, не только играю, а вскочу, да и танцую с баяном вместо девушки.

«Тем, наверное, и был хорош, что баянист», – подумала Тоня почти с нежностью, будто услышала материнский голос. Но от себя добавила: вдруг начнёт и сейчас «шпарить» эти «липси»… К счастью выяснилось, что уезжая из деревни, Матвей Егорович продал инструмент. На билет надо было, на жизнь, и больше почему-то никогда к игре на баяне не возвращался. Впрочем, Антонину не заинтересовали подробности жизни Матвея Егоровича. Музыку она любила, ту, что любил её парень, пропавший без вести. У неё тоже «слезы текут», но не от цыганской, а от тогда модной пацифистской песни группы «Скорпионс», гремевшей на всех призывных пунктах. Под эту антивоенную песню она и проводила Алёшу на войну, правда, не зная, что именно туда его проводила. Но о таком не скажешь Матвею Егоровичу. Наступило неловкое молчание. Матвей Егорович предложил ей снова прокатиться. В прихожей спел по-бабьи:

«Будто бы я снова у костра,

на плече моём твоя коса!»

Антонина засмеялась.

– Чего смеёшься? Плохо пою? Смешно? – он посмотрел в глаза прицельно и увидел, что в душе у неё тёплое чувство, но что оно – жалость, не угадал.

Снова ехали.

– Эх, люблю я её! Верная, не подведёт, не человек! – воскликнул Матвей Егорович, хлопнув рукой по баранке. Клаксон тявкнул, словно автомобиль, о котором он говорил с таким же жаром, как недавно о баяне, подтвердил: «Прав хозяин!»

В полумраке лицо этого человека показалось куда моложе, и подумала Антонина с удивлением горьковатым, что всё в её жизни решено. Вот он, успешный человек… И раньше жил хорошо (тоже на «Волге» ездил), и теперь… Солидный, сам в «структуре», друзья при власти…

– На иномарке принципиально не езжу. Я – патриот. И спел:

«Не нужно мне солнце чужое

и Африка мне не нужна!»

Зачем в эту «Африку» Алёша угодил!

Удивительно легко мчался автомобиль! Дорога под фарами летела, и была она расчищена, но пуста. В каком-то темноватом месте они остановились. Высокие дома-башни спального района угадывались через начавшуюся метель. Матвей Егорович включил радио. Полилась холодная, но с надрывными словами музыка: «Нелюбимая ждёт меня у окна!» Точно каменная сидела Антонина, а Матвей Егорович придвинулся к ней, приобнял за плечи и зашептал: